— С этим гонораром и моими ценными бумагами мы проживем вполне прилично, — нежно сказал Бонд.
— Не сомневаюсь, — ответила Клайти.
— Так попробуем?
— Попробуем.
Среди других приглашенных поднимались по гранитным ступеням и супруги Уайленды.
Как и всегда в таких случаях, миссис Уайленд заставила уговаривать себя.
— Не понимаю, что ты мудришь? Миссис Пенс славная женщина, не хуже любой другой. А мои деловые связи с ее супругом...
— Поедем, если так нужно, — покорно согласилась миссис Уайленд, решив про себя, что при желании она сумеет избежать короткого знакомства с хозяйкой дома; к тому же визит к Пенсам даст ей возможность увидеть Клайти Саммерс, ставшую наконец чьей-то женой.
Последними прибыли Джойсы. Медора надела то самое платье, которое в свое время вызвало сенсацию среди соседей на десять миль кругом, а Эбнер, как и подобало, был во фраке.
— Холостяк и к тому же гений, — объявила Медора, — может позволить себе вольности, но женатый человек должен считаться с женой.
И Эбнер, осознавший свой нравственный долг, посчитался с ней; тот, кто считается, уподобляется тому, кто колеблется, — он человек потерянный.
— Будут пить вино, и ты пей, — наставляла Медора. — Будут произносить тосты — скажи и ты что-нибудь.
За тост можно не опасаться — все будет в порядке; а что до вина, то двухнедельное пребывание Эбнера в доме Уайленда примирило его с худшими вещами, нежели вино.
— Я хочу гордиться тобой, — продолжала Медора.
Эбнер был потрясен: неужели его супруга соединяла в своем лице Далилу и Беатриче?
— Не говори о нашей книге больше, чем другие о своих, — закончила Медора.
«Возрождение» вышло в свет спустя неделю после романа «Честь Дамы» и имело некоторый успех среди усидчивых читателей, тех, кого не отпугивали проблемные произведения. Надо сказать, что Медора собственноручно подвергла цензуре наименее благодушные страницы и тем самым наперед обезоружила наиболее недоброжелательных критиков. Однако «Возрождение» никого уже не занимало; мысли Медоры были сосредоточены на новой, большой книге, не похожей на прежние, которую задумал Эбнер. Дело в том, что он начал постигать город. Некоторыми своими мрачными и суровыми чертами город представлял не меньший интерес, чем деревня, и Эбнеру стал доступен невнятный рокот его неисчислимых бед и страданий. Книга «В дыму литейной» будет смелой пробой сил в новой области. В ней развернется картина современного строящегося города: напряженные усилия миллионов, не имеющих прошлого, возвышение могущественных групп и влияние новых факторов, дерзкая ломка традиций и попрание условностей, невиданная борьба за новые идеалы и цели, прокладывание новых путей, грандиозное столкновение пока еще не определимых и не вполне сложившихся общественных сил... Этот труд объяснит то, что до сих пор оставалось неясным, и оправдает многое из того, что казалось заслуживающим порицания. Книга определит место пенсов и уайлендов в жизни и смысл их существования. Глубина понимания будет идти рука об руку со снисходительностью, и кто знает, не придет ли Эбнер к приятию идеалов, чуждых ему прежде, и людей, их воплощающих.
Увлеченный новой идеей, Эбнер испытывал еще большее презренье к Бонду, считая, что ни его новые интересы, ни его легкий успех не заслуживают внимания.
— Я знаю, что́ вы обо мне думаете, — беспечно бросил Бонд, — но не вы ли виноваты в том, что мои последние вещи так измельчали?
— Я?
— Вы, именно вы. В трудный момент, когда я нуждался в поддержке, вы обдали меня холодной водой. Вот любуйтесь, до чего я дошел.
Эбнер был одним из лучших украшений праздничного вечера. Он непринужденно и легко болтал с дамами, с которыми только что познакомился, и выказал немалую способность к шутливой и вполне учтивой пикировке с их мужьями. Он сохранял чувство собственного достоинства — естественный дар одного из родителей, — но научился держаться без прежней запальчивости и заносчивой самовлюбленности. А добродушная веселость — черта, унаследованная им от отца, но скрытая до поры, — проявилась теперь неожиданно ярко. Все сошлись во мнении, что Эбнер интересный человек; кое-кто нашел его даже очаровательным. Он понравился тем, кому не нравился прежде, и вдвойне пленил тех, кому нравился всегда. Глаза Медоры сияли радостью и гордостью.
Клайти сидела между Пенсом и Уайлендом. На лице Уайленда застыло то особое, жесткое выражение, которое приходит вместе с успехом — успехом, достигнутым известными средствами.
— Ну как ваши ученики из пригорода? — спросил он соседку. Клайти пожала плечами.