Джеремия моргал глазами, хмурился и вздыхал, рассеянно перебирая бумаги в ящике своего стола. Скользкий паркет как бы характеризовал все, что происходило в той слабо освещенной комнате со множеством темных уголков. Ах, если бы стройный молодой человек в длинном сюртуке и с остроконечной бородкой пришел сюда, на шахматный черно-белый паркет «Грайндстоуна» для откровенного разговора при ясном свете дня! Уж тут-то прямой и практичный старый подрядчик не дал бы маху! Ведь он играл бы матч-реванш в привычной обстановке!
— Не знаю, — проворчал Джеремия. — Пожалуй, я не хотел бы иметь ничего общего ни с такими делами, ни с такими людьми...
Он понимал Дилла не больше, чем собака понимает ящерицу или козел — лебедя: между ними нет ничего общего, и они никогда не найдут общий язык.
— Но уж если так нужно, — сказал он в заключение, — то, пожалуй, для начала Дилл подойдет, как и любой другой.
— Я тоже так думаю, — ответил Роско Орландо. — В ближайшие же дни я поговорю с Хиллом.
В конце концов опоздав на «Принцессу Патти», Пресиоза Макналти не пропустила ничего интересного, за исключением того, что не услышала половины увертюры — потеря, которую, говоря об оперетте, можно скорее считать удачей. Однако и восприятие последующих выступлений примадонны, оглушительного баса и целой оравы «комиков» неоднократно прерывалось непредвиденными помехами. Не раз, часто в самые неподходящие моменты, перед мысленным взором Пресиозы на сцене возникала фигура смуглого молодого человека; он разбрасывал направо и налево большие листы коричневой бумаги и не спускал с Пресиозы глаз. Его лицо выражало упрек и восхищение, а взгляд из-за огней рампы как бы говорил: «Вы бессердечное и жестокое создание, но эта зеленая бархатная шляпка так идет к вашим каштановым волосам, что я почти прощаю вас. Из-за меня вы опоздали в оперетту на целый час, который, впрочем, для вас ничего не значит, но я за этот час, проведенный в вашем доме, понял, что такое настоящая жизнь».
И вот молодой человек здесь, футах в пятидесяти от нее, и она отчетливо видит, как пульсирует кровь в жилах на его руках, и, казалось, слышит, как мысли, словно часы, тикают в его мозгу. О, как они тикают, звенят, щелкают, дребезжат и грохочут — настоящая фабрика, поистине кузница мыслей! На Пресиозу это производило сильное впечатление, ибо за всю жизнь у нее не появилось в голове и десятка идей и она редко общалась с людьми, наделенными интеллектом и богатым воображением. «Нет ничего удивительного, что он так загорелся. Правда, все получилось очень неожиданно, даже я сама этого не заметила. Боюсь, что я и в самом деле жестокая девушка», — самодовольно подумала Пресиоза и снова начала наблюдать за жалкими выходками «комиков».
В последние дни у Пресиозы вдруг проснулся интерес к поездам. Если ее что-нибудь задерживало на железнодорожном переезде, она ловила себя на том, что смотрит на локомотив, пытаясь разглядеть в будке даму в синем хитоне. Затем она начала проявлять беспокойство при виде телеграфных столбов: у нее появилась привычка то и дело поглядывать вверх в надежде увидеть на них купидонов, и несколько раз ей показалось, что ожидания не обманули ее. В довершение всего она стала терять аппетит при виде фирменных бланков для деловой корреспонденции, что тут и там валялись в доме. Над графой для даты были изображены высокие трубы отцовского предприятия («Оконные переплеты и жалюзи»), у основания которых Пресиозе чудилась женская фигура в греческом одеянии, восседающая на зубчатом колесе.
«Так нельзя, — сказала себе Пресиоза. — Ведь я даже не знаю его имени! Почему я была такой невнимательной?»
Она не знала его имени, но это не мешало ей думать и даже говорить о нем. Когда Вирджилия Джеффрис вызвала ее на разговор, Пресиоза не смогла, да и не захотела остановиться: уж такого удовольствия она лишать себя не станет!
Пресиоза была гордостью и надеждой семейства Макналти, особенно своей матери. Сия честолюбивая дама долго жила в неизвестности — пусть в роскоши и довольстве, но все же в неизвестности, и вот теперь ей надоела неизвестность — она взбунтовалась и жаждала перемен. Вся ее высокая, сухая фигура дышала желанием обратить на себя внимание; каждая черточка ее худого, энергичного лица с большими глазами выдавала неукротимое стремление блистать. Она понимала, что только Пресиоза может поднять их семью на ту высоту, где они все засверкают в ярких лучах «высшего общества». Дедушка души не чаял в своей внучке, но он так и не смог позабыть, что некогда был молодым, здоровым ирландским парнем — настоящим неотесанным мужланом. Он питал прискорбную привязанность к старомодной обуви, сохранил раздражающую манеру снимать за столом пиджак, когда ему вздумается, и не утратил хотя и не слишком заметное, но все же ирландское произношение, как ни бились над тем, чтобы избавить его от этого недостатка. Отец Пресиозы думал только о жалюзи, рамах и панелях, и стремление жены войти в общество не встречало у него ни малейшего сочувствия, — пожалуй, он и не верил, что она действительно стремится к этому. Их сын был еще очень молод, да и какая польза от мальчика, а она сама слишком поздно начала приобщаться к светской жизни, держалась слишком натянуто и застенчиво; в обществе она робела и отнюдь не льстила себя надеждой, что сможет когда-нибудь — даже при самых благоприятных обстоятельствах — легко и непринужденно общаться с дамами, чьи имена так часто упоминались в газетах. Она могла бы стать компаньонкой, статисткой, но солистки из нее не выйдет.