Да, перед ней открывалась более блестящая перспектива, чем разливание чая у миссис Пенс!
Пресиоза вернулась домой притихшая и задумчивая. Миссис Макналти, снедаемая любопытством и материнской заботливостью, забросала дочь вопросами. Кто там был? Что они говорили? Как были одеты и как вели себя? Ради всего святого, — имена, факты, подробности!
Пресиоза молча смотрела на мать.
Весь день Прочнов трудился с мыслью о Пресиозе, не подозревая ни о кознях Вирджилии, ни о появлении на сцене Робина Моррелла. Бросив в горнило историю, традиции, легенды, мифологию и неутомимо раздувая мехи, Прочнов довел свою мысль до белого каления, но зато к вечеру, когда он валился с ног от усталости, проект был готов. Кроме того, он набросал вчерне два-три эскиза фресок и наиболее удачный из них даже сделал в цвете.
Маленький О’Грейди, столкнувшийся в работе над «Колесницей Прогресса» не только с теми трудностями, которые он предвидел, но и со многими другими, о которых и не подозревал, зашел к Прочнову выпить чашку его крепкого колдовского кофе.
— Игнас! — воскликнул он, вытирая о свою синюю блузу перепачканные глиной руки. — Ты побьешь всех нас! Ты обскачешь любого из нашей братии! Только раньше, чем это произойдет, ты погубишь себя!
— Мне впервые представилась такая замечательная возможность, — ответил Прочнов, — и я не имею права упускать ее.
Через несколько дней третий вариант был приведен в приличное состояние и отправлен в погоню за неуловимыми финансовыми мужами.
— Верное дельце! — восклицал Маленький О’Грейди. — На этот раз они не отвертятся! — Его уверенность была как бы светом пылающей топки, тогда как настойчивость Прочнова — ее жаром. Кто мог подумать о неудаче, когда каждый безгранично верил в самого себя и в другого?
— Теперь-то, Игнас, они встретят нас с распростертыми объятиями, — сказал Маленький О’Грейди, — а тебе надо перебраться в более приличную комнату. Переезжай-ка вниз — там не придется краснеть, если кто-нибудь вздумает навестить тебя: Возьми, к примеру, дам... Как ты можешь принимать их в этой берлоге?
Прочнов легко дал уговорить себя. Он уже начал понимать, откуда дует ветер и как много значит великодушное покровительство светил общества. Среди них сияла одна звездочка, в лучах которой он с удовольствием понежился бы снова, не чувствуя себя обязанным кому-то. Прочнов рискнул несколько раз навестить Пресиозу дома. Особенно запомнился ему один вечер, когда, презрев скупую фортуну, он пригласил Пресиозу в театр, которым она страстно увлекалась. Однако Юфросин Макналти была, по-видимому, неспособна понять и оценить его: она смотрела на молодого художника как на некую не поддающуюся точному определению разновидность ремесленника и не видела причин, которые оправдывали бы его появление в доме. У нее были свои планы насчет дочери.
— Ну, действуй! — подбодрял Маленький О’Грейди. — Возьми большую комнату внизу, ту, что рядом со студией Гоуэна. Мы кое-что наскребем для тебя. Если хочешь, можно забрать все мое барахло: ацтекские кувшины, пару бесценных индейских одеял; ведь мне удалось сохранить их даже в те дни, когда я умирал с голода.
Прочнов перебрался вниз, и Пресиоза была одной из первых его посетительниц. Его студию нельзя было сравнить не только со студией Дилла, но даже со студией Гоуэна. Однако кувшины и одеяла, мандолина и кофейник сделали свое дело, содержимое папок пошло на украшение стен, и Маленький О’Грейди одобрительно заявил:
— Сойдет!
Пресиозе хотелось усесться поудобнее; она огляделась, ища высокое кресло красного дерева с латунными украшениями.
— Мы одолжили его Гоуэну, — объяснил Маленький О’Грейди. — Оно ему понадобилось для работы над портретом.
Ножки Пресиозы не чувствовали толстого персидского ковра.
— В ковер набилось много пыли, и завелась моль, — сказал Маленький О’Грейди. — Мы отдали его беднягам наверху, они используют его как одеяло.
— Они очень нуждаются? — участливо поинтересовалась Пресиоза.
— Просто ужас! — ответил Маленький О’Грейди. — Там есть один несчастный, который все продал, — остались только кровать и стул. Сейчас он питается набивкой из матраца. На неделю еще хватит.
Пресиоза, восседая на дровяном ящике, покрытом одеялом, с наслаждением откинулась к стене, постучав своей изящной ножкой по другому одеялу, разостланному на полу. Какое счастье, что Игнас избавлен от подобных лишений!
Прочнов и в самом деле не мог считать себя бедняком. Она была рядом, его этюды — в банке, «Одалиска» — в клубе, а его «Падение мадам Люцифер» в роскошной новой раме украшает стены целомудренной обители Роско Орландо Гиббонса. Будущее казалось ему радужным. Теперь он имеет право заговорить. Он обязательно заговорит. И он заговорил.