Пастухи изумленно переглянулись: поручить такое ответственное дело мальчишке, никогда не ходившему и в подпасках, а в помощь ему дать щенка, который только и умеет, что гоняться за собственным хвостом! Никий был ошеломлен ничуть не меньше. «Мне же не справиться!» — с ужасом подумал он, но послушно стал на указанное место.
Между тем сторож, сыпя брань и проклятия, стал пересчитывать овец, хватаясь за их густую шерсть: небольшое темное пятно оставалось после этого прикосновения. «Один… три… пять… семь…» Последнее число пришлось в действительности на четвертую овцу, но Критогнат, внимательно следивший за сторожем, и не подумал вмешаться, хотя Никий самыми выразительными жестами убеждал его пресечь плутни старика. Голосом, походившим то на воронье карканье, то на змеиное шипение, тот продолжал выкрикивать: «Девять… одиннадцать…», и тут счет оборвался: оба, и сборщик и его племянник, вдруг стали прыгать и носиться между овцами с таким диким воем, что овцы шарахнулись в сторону, а собаки дружно залились лаем, в котором, однако, слышалось явное недоумение: что случилось, чем помочь? Пастухи окаменели от изумления. Никий схватил Келтила на руки, уговаривая щенка не бояться, хотя тот был испуган гораздо меньше своего хозяина. И только Критогнат стоял совершенно спокойно, жевал какую-то веточку и равнодушно поглядывал на овец, на пастухов и на двоих людей, которые продолжали отплясывать свой дикий танец, неистово размахивая руками.
— Правильно, — изрек он наконец тоном врача, который, внимательно обследовав больного, назначает ему лечение, — надо именно махать руками. Не вздумайте их только мыть: станет больнее.
— Проклятый галльский оборотень! — завопил сторож. — Что ты со мной сделал? У меня руки как в огне! Доберусь я до тебя, будешь меня знать!
— А меня ты уже узнал. Я только поучил тебя правильному счету.
— Племянник! Авл! Болван! Отдуй ты его хоть ногами, они ж у тебя как у слона!
— А если он их мне мазнет? Ходишь-то ведь ногами! — Авл, пораженный сделанным открытием, даже закрыл на минуту рот.
— Твой племянник разумный юноша, и нечего его на меня натравливать. Ничего страшного не случилось: это не та мазь, которой Медея смазала покрывало своей соперницы. Читал Еврипида? Да куда тебе! Я всегда знал, что культуры у римлян с заячий хвост! У тебя только слезет кожа с ладоней и нарастет новая, гладкая, красивая! А пока она будет нарастать, ты кое о чем подумаешь. Кстати, сколько ты взял денег с Каллистрата? Не мотай, не мотай головой! Я ведь все знаю сам, а спрашиваю так, из удовольствия побеседовать с тобой… Десять сестерций? У тебя от волнения ослабела память! Ты содрал с него сто — и ты мне их сейчас отдашь; пальцы у тебя превосходно действуют: я их нарочно не смазывал… Грабеж? Конечно, грабеж. Ты ограбил Каллистрата, и я ему награбленное верну, не сомневайся. Спросишь вот у них по осени, — Критогнат широким жестом обвел пастухов, — возможно, он и сам напишет тебе благодарственное письмо… Суд? Видишь ли, если бы эти его сестерции принадлежали компании, тут, конечно, меня бы судили, осудили, засудили — все, что хочешь! А деньги какого-то жалкого сторожа, у которого только и славы, что он римский гражданин, и который наживается, прикрываясь именем компании… не знаю! Ну, да дело твое, подавай жалобу. А пока что давай деньги, не то я сделаю так, что ты до смерти останешься безруким… Принес? Все сполна? Пересчитаем. Не прыгай и не пыхти! К вечеру руки уже болеть не будут, а сейчас потерпи… Аристей, ты самый сильный — подними-ка шлагбаум. Пошли, ребята, мы и так тут задержались!
Новые места и новые люди. История Критогната
Еще несколько дней двигалась отара по широкому скотопрогонному тракту, а затем свернула в сторону и потянулась длинной-длинной цепочкой по узкой дороге, которая вела прямо к летнему пастбищу, где овцы и люди должны были провести около полугода. Дорога виляла между холмами и становилась все круче; овцы заметно стали уставать, и Критогнат распорядился подольше задерживаться на привалах. Отдыху радовались все, и люди и животные, и только одного пастуха каждая задержка явно выводила из себя. Звали его Аристеем. Он был на голову выше остальных пастухов — а и те не были малы ростом, — от густых белокурых волос и рыжеватых усов его лицо, темное от загара, казалось почти черным и особенно мрачным. Никий его немного побаивался. Он казался среди пастухов единственным недобрым человеком, и мальчик очень удивился, увидев, что Аристей с раннего утра и до вечера нес на своих широких плечах охромевшего барана и наотрез отказался положить его в телегу: «Мулам и так тяжело». Теперь, когда он стоял на обочине, подбрасывая ногой мелкие камешки, Никий подумал, что он чем-то напоминает тех буланых скакунов в Большом Цирке, которые рвались вперед, роя от нетерпения землю и вскидывая из-под копыт маленькие облачка пыли.