— Его звали Дионисий, сын Никия, афинянин?
— Ты его знал?
— Я его внук.
Бетула медленно подошел к Никию и обнял его трясущимися руками:
— Мальчик мой… стар я… никуда не годен. Как бы помочь тебе? Сделать, чтобы тебе легче жилось! Хоть поживи у меня. Там, может, что-нибудь и придумаем. Я посоветуюсь кое с кем. Тут ведь есть переселенцы из Помпей. Они помнят твоего деда, крепко помнят!
В сенях стукнула дверь, и в комнату вошел сосед Бетулы, сапожник, маленький, плотный человечек. Он оглядел комнату живыми, проницательными глазами и смешно сморщил нос:
— Привет тебе, учитель! У тебя уже сатурналии: мясом пахнет, а? Тут у тебя мальчишка босиком собирается… к скифам, что ли? Ну-ка, поросенок, примерь! — И он швырнул на кирпичный пол превосходные новые сандалии. — И уйми своего пса. Тоже, подумаешь, мелюзга, а кидается лев львом!
— Ты знаешь, Кресцент, кто этот мальчик?
— Не знал бы, так не старался бы. Я твоим богатеньким ученикам таких сандалий вовек не шил и вовек не сошью.
— Ты помнишь врача Дионисия, того, что жил в Старых Вязах?
— Я не римский сенатор, чтоб забывать добро. Если б не он, не было бы у меня дочки: он мне ее спас, мою Примиллу, мою единственную! Все помпейские врачишки в голос каркали: «Помрет, помрет!» А он выходил! Днями и ночами не отходил, из своих рук кормил, поил. Поставил на ноги! Он мне бог, не человек!
— Это его внук.
— Внук Дионисия?! — Кресцент минуту стоял как окаменелый, а потом на Никия обрушился поток бессвязных слов, выкриков и восклицаний: — Внук Дионисия! Мартышка! Мальчик мой дорогой! Подумать только!.. Щенок! Поросенок!.. Что сандалии — всего заверну в кожу!.. Внук Дионисия! Посмотри, Бетула!
Все это неслось буйным вихрем, кружилось неистовым водоворотом.
Наконец сапожник успокоился:
— Ты никуда не пойдешь, внук Дионисия! Зимой — в такую даль! Хорошо бы я отблагодарил своего благодетеля, отпустив тебя! Зять мой возчик. Если б не твой дед, не было б у него такой жены, как моя дочь, не было б и сыновей, а у меня — внуков! Ох и мальчишки! Все отдай — мало. Так вот: через месяц он поедет в Нолу и отвезет тебя. Оттуда грудной младенец дойдет до Помпей, ну а ты все же мужчина. А чтоб ты отсюда до самых Помпей топтал землю ногами — шалишь! Не будет так, не будет! Привяжу, на цепь посажу вместе с твоим цуциком! Ишь, скалится, зубастая скотина! И сатурналии отпразднуем вместе!
Как справляли праздник сатурналий
Никий начал вести переговоры с Примиллой, дочерью Кресцента, дней за десять до сатурналий: Бетуле нужен был хороший зимний плащ.
— Ведь через его плащ муку можно сеять! — волновался мальчик. — Но если я ему куплю, то разговора будет больше, чем ниток в плаще: «Как ты мог… тебе надо идти… тебе деньги нужны». Его этот плащ греть не будет, поверь, Примилла. Возьми вот деньги (Примилла уже знала, откуда они) и купи плащ от себя. — Никий умильно поглядел на собеседницу.
Последнее время он часто забегал к ней. Ему нравилось в их доме, маленьком, чистом и уютном. Хорошо было разговаривать с Примиллой и слушать ее воспоминания о том, как дедушка Дионисий носил ее на руках, пока она не засыпала; как, просыпаясь ночью, она видела его склоненное к ней лицо; как он забавлял ее, когда она стала поправляться, шутил с ней, дарил игрушки. Глиняная повозочка, в которую впряжены какие-то странные животные («Неужели ты не видишь, что это волы?»), была его подарком, который Примилла свято берегла и взяла с собой в мужнин дом. («За бочонок золота не отдам!») Она очень походила и лицом и характером на отца; любила давать советы и мешаться во все дела. Доброта ее была шумной и говорливой, но хватало ее с избытком на всех, кто попадал в поле ее зрения: на свою семью, на Бетулу (Никий дознался, что таинственная похлебка приготовлялась ее руками), на старика нищего, которого умная собака неизменно вела под вечер мимо ее дома: и слепой и его четвероногий поводырь не уходили голодными. Соседи шли к ней со всякой нуждой; в квартале не было дома, где бы над ней не подсмеивались и где бы ее не благословляли.
Сейчас она слушала Никия, внимательно наблюдая за воробьем, которого подшиб на улице ее собственный младший сын; горькие всхлипыванья юного преступника неслись из угла за очагом («Попало, конечно, попало! И еще надо! Вот я в тебя буду швырять камнями, — всхлипыванья перешли в оглушительный рев, — тебе будет больно? А воробью не больно?»). Воробей поклевывал зерна, щедро насыпанные в клетку.
— Это верно, Никий, верно! И плащ у него действительно как сито… но верно и то, что деньги тебе нужны, очень нужны… Мы сделаем так: сложимся — ты, отец и мы с Криспом. Он у меня золотой человек. Мало ему заниматься извозом — выучился столярничать. То стол сделает, то шкаф — всё лишние деньги. Тут такие полки мяснику Руфину сделал! Пришла я к нему за мясом и говорю: «Ты бы постыдился на этакие полки такую дрянь класть: одни кости!» Да разве этого человека словами прошибешь!.. Так что деньжат наберем. Дашь три сестерции, больше не возьму. И не проси, а то все брошу!