– Это картина нарисована неверно. Здесь мёртвая голова выглядит, будто живая. Сразу видно, что художник никогда не видел её отрубленной. И вы тоже никогда не видели, раз подарили мне эту картину.
Посланники Венеции стояли в замешательстве, не смея проронить ни слова. Человек, который только что вёл высокообразованную беседу, вдруг в одночасье снизошёл до уровня базарного мясника.
Мехмеда ещё больше стало раздражать молчание венецианцев, и он сказал уже со злостью в голосе:
– Сейчас я вам покажу, какой должна быть отрубленная голова.
Он обернулся и, увидев отрешённое лицо чауша, который недавно утопил младенца, приказал своим янычарам:
– Немедленно отрубите ему голову и сейчас же покажите гостям.
В зале пронёсся вздох ужаса. Чауш, который ещё не пришёл в себя от недавно пережитого детоубийства, не совсем понял, что должно с ним произойти. Пока он соображал, двое янычар схватили несчастного и потащили в соседнюю комнату. Через минуту оттуда послышался глухой удар, похожий на тот, который так часто раздаётся в мясных лавках. Ещё через мгновение в зал зашёл янычар с истекающей кровью отрубленной головой чауша, который совсем недавно стоял живой рядом со всеми.
– Смотрите, какой должна быть мёртвая голова!– обратился Мехмед к посланникам, которые остолбенели от ужаса и едва держались на ногах.
Султану доставляло огромное удовольствие лицезреть их перекошенные от страха лица. То благоприятное впечатление, которое он оставил на них, после этого кровавого поступка полностью улетучилось. Они поняли, что перед ними стоит достойный потомок своих полудиких предков. К великому сожалению, Османское государство, хоть и перешагнуло на территорию Европы, однако по своей сути оставалась по-азиатски варварской.
После того как послы Венеции удалились, Мехмед, вспомнив свои насущные проблемы, вновь обратился к главному евнуху:
– Какие ещё остались потомки у моего отца?
– Потомков более не существует, мой повелитель,– ответил евнух с чувством до конца исполненного долга.
– Живых, да. А есть ли, которые ещё находятся в утробе своих матерей и через некоторое время родятся на свет?
– Ты хочешь сказать, нет ли среди наложниц великого Мурада, царство ему небесное, беременных его семенем?– спросил Мустафа.
– Именно так.
– Есть, мой повелитель. Еврейка по имени Гёзал находится на пятом месяце беременности.
– Более никто, ты уверен?
– Никто. Уверен точно.
– Хорошо. Тебе придётся умертвить эту Гёзал тоже. Ведь ребёнок, рождённый ею через четыре месяца, будет считаться потомком Мурада.
– Слушаюсь, мой повелитель. Все будет непременно исполнено, – ответил Мустафа и посмотрел на великого везиря, который присутствовал при их беседе.
Султан удалился в свои покои, оставив их наедине.
Халал смотрел из окна на приятно греющее солнышко.
Короткая фракийская зима близилась к концу, и приближающаяся весна всё сильнее напоминала о себе, постоянно удлиняя световой день. Настроение от этого у людей повышалось, в сердца вселялся оптимизм, отношения становились добрее. Так было всегда, вне зависимости от того, в какое время жили люди и к какой нации они принадлежали. Человек – дитя природы, был всегда подчинён её законам, и никакие самодержцы и властолюбцы не могли отменить простые человеческие радости.
– Молодой султан очень жесток и резок, – наконец заговорил великий везирь, – хотя, с другой стороны, страх – это тот инструмент, которым обязан пользоваться любой монарх.
– Ну и перепугались же эти послы из Венеции. Точно, наложили под себя, – кисло захихикал главный евнух.
– Уничтожить всех потенциальных соперников, живых и ещё не родившихся – это верный путь к упрочению самодержавной власти, – продолжал Халал, не обращая внимания на злорадство Мустафы, – здесь не обошлось без предварительной указки его отца. Он тоже был в молодые годы одержим властолюбием, благодаря чему сумел остановить распад государства и восстановить его единство, поставив конец междоусобицам.
Халал, продолжая умиляться солнечными лучами, вдруг неожиданно спросил:
– Как же ты намерен умерщвить эту беременную еврейку?
– Засуну в мешок и сброшу с большого каменного моста в Марицу. Вот и все дела, – спокойно, равнодушным тоном ответил евнух, будто речь шла об умерщвлении щенка, а не беременной женщины.