Руслан улыбнулся и стянул очки с моего носа.
— Тебе стоит немного поработать над конспирацией.
Сейчас он был похож на того парня, в глазах которого раньше всегда плясали черти. Чертей к настоящему моменту осталось совсем немного — похоже, даже они не выдержали моего общества. Что-ж, я все еще в седле.
Он небрежно бросил мои очки на сидение, закрыл машину и двинулся в ближайшую к нам парадную. Мне не осталось ничего иного, как ковылять за ним следом.
Зеленые облупленные стены, исписанный какой-то хренью лифт, валяющиеся под ногами рекламные листовки и аммиачный запах кошачьей мочи — все это отдавалось в памяти вьетнамскими флешбеками. Когда то и я жила в таком доме. И, забегая в свою парадную, чувствовала запах чего-то родного, а вовсе не облезлых котов. Я даже любила это.
Пока ехали в лифте, я громко чихнула, стараясь не прикасаться к стенам, а он снова усмехнулся себе под нос.
Наконец, побренчав немного ключами, мужчина распахнул передо мной неказистую дверь какой-то квартиры на восьмом этаже. Я подумала, что итак дала ему слишком много поводов посмеиваться надо мной всю дорогу, поэтому шагнула внутрь решительно и с гордо задранным подбородком. Даже если он собирается меня здесь убить и распихать по пакетам, я приму это с достоинством.
— Блять! — визгливый крик вырвался раньше, чем я успела себя заткнуть.
Огромный жирный паук, в которого я почти впечаталась лицом, был удивлен не меньше моего и шустро десантировался на пол.
— Я давно здесь не был. Извини, — с этими словами он протянул руку из-за моей спины и смахнул паутину перед моим лицом.
Я обернулась, собираясь высказать ему свое недовольство, но потом до меня вдруг дошло. И то, с каким потерянным выражением он медленно озирался по сторонам, только подтвердило мою догадку.
Квартира старая. Ремонт времен Горбачева — линолеум, стоящий колом, обшарпанные обои, старый деревянный стол на кухне с облупившейся краской. Что там в комнатах — мне отсюда видно не было, но я догадывалась. Почему-то теперь моя шуба казалась уже не просто чем-то инородным, а буквально преступлением. Насмешкой над чем-то настоящим.
Почему-то? Может, потому, что она стоит столько же, сколько бы стоил ремонт для этой халупы?
— Почему… здесь? — мой голос прозвучал хрипло. — Это твоя квартира, так?
Он обошел меня и посмотрел прямо в глаза.
— Она была нашей — моей и Сашки. Мы здесь росли с бабушкой, пока она не умерла. Отсюда уехали в детдом.
Я закусила губу и просто кивнула, стараясь не думать об этом сейчас. Глянув вглубь квартиры, снова перевела взгляд на него.
— Можно?
Он просто кивнул и, не сводя с меня глаз, отошел в сторону, освобождая проход.
Я пошла по коридору медленно, вдыхая чуть затхлый запах этого дома. Их дома. Дома, где рос маленький Руслан и его сестренка Саша. Совсем крошка, судя по хронологии событий.
Дом, в который ей не дали вернуться.
В горле встал ком, который никак не получалось проглотить. Справа была дверь, но я не решилась вторгнуться в запертое пространство. А прямо в конце коридора дверь была открыта, и я вошла, словно очутившись в прошлом. В этой комнате время остановилось — видимо, примерно двадцать лет назад. Когда их отсюда забрали. Две небольшие тахты, накрытые изъеденными молью покрывалами. Массивная стенка из покрытого лаком дерева. Старый телевизор с огромным кинескопом. Но самое жуткое — несколько фотографий в рамках, висящие на стенах и две игрушки на одной из кроватей. Одна — тряпичная кукла с желтыми волосами из ниток. Другая — коричневый плюшевый медведь. Я остановилась, как вкопанная, словно вошла туда, куда входить не имела права. В чужую жизнь. В чужую смерть. Дышать стало трудно. Мои судорожные, рваные вдохи казались слишком громкими здесь. Я пыталась не смотреть, но глаза уже все равно увидели — ее, Сашу, на одной из фотографий. Потому что кто-то явно протирал на этих фотографиях пыль. Это было единственным, за чем здесь следили.
Он следил.
Сжав изо всех сил зубы, резко развернулась, желая сбежать как можно быстрее. Но уперлась в его грудь. Не знаю, как давно он стоял за моей спиной, я даже не слышала, как он подошел.
Спрятав от него лицо, я попыталась его обогнуть, но он мягко удержал меня руками, а затем вдруг обнял.
Не так, когда утешение нужно было мне. А так, когда оно было нужно ему. В ту единственную ночь, когда он был со мной откровенным.