— Сейчас узнаешь.
— Костя, — мой голос сел на пару тонов сразу, но закончить свой вопрос я так и не смог.
Он бросил на меня короткий взгляд.
— Это не имеет к ней отношения.
Я сжал зубы и откинулся на спинку сидения.
Волна облегчения тут же сменилась раздражением. Какой-же бред. Веду себя, как идиот.
— Пошли, — скомандовал Смолин, припарковав тачку на небольшой парковке.
Он вышел первым и уверенно двинулся какой-то тропинкой, лавируя между могил.
Мы с ним очень странная парочка. Константин — в своем привычном сером костюме от Армани, блестящим на солнце. И я. В джинсах и порванной кофте. Заросший, как черт.
Он вдруг остановился перед какой-то могилой. Небольшой клочок земли, огороженный тонкой оградой, настолько тонкой, что похоже на кружево. Внутри — белая мраморная крошка и много живых цветов. Очень много. Всех оттенков радуги. Я поднял, наконец, глаза на скромный памятник. На нем была фотография улыбающейся девушки с маленькой табличкой:
Терехова
Алиса
Константиновна
11.03.1998 — 10.03.2016
— Одного дня не дожила до своих восемнадцати лет, — медленно, без эмоций произнес он, глядя на фотографию. — Фамилия у нее по матери — она так пыталась мне доказать, что я им не нужен. Что я мудак, который их бросил. В этом она была права. Назло мне пошла в модельный бизнес, тоже доказать, что сможет все сама. В этом она была не права.
Повисла тишина. Где-то неподалеку без умолку трещали птицы. Живые. А мы смотрели на фотографию девчонки, которой уже давно нет. Она улыбалась — так искренне, так счастливо на этой фотографии. Даже серые глаза смеялись.
Как только взгляд зацепился за эти глаза, в памяти резко возникла другая фотография. Другая, но с этими же глазами. С этой же улыбкой. И слова Миры, которые навсегда въелись в подкорку:
“И эта девушка, Алиса… Она была моей подругой, там. И она там умерла. А я — нет.”
Я невольно выпрямился. Будто стоять перед ней было неправильно, а стоять, как замаринованное ромом чмо — вообще преступление.
Покосился на Смолина. Он все еще глядел на нее, молча, сдержанно. И сейчас не видел ничего кроме ее лица. Ни меня, ни прочую жизнь, которая продолжалась. Для всех, кроме его девочки. Ни тот факт, что я теперь знал о его дочери чуть больше, чем он мог предположить.
Что ж, я прекрасно знал это чувство. Отлично знал. И сейчас впервые за много дней почувствовал очень больной укол совести. Я не приходил к Сашке очень давно. Наверное, все покрылось пылью. Последний раз был там вместе с… Мирой. Черт, ее имя теперь все время застревает где-то в горле.
Опустил голову.
Я так устал. Черт возьми, если бы она знала, как я устал.
— Когда мы познакомились, я сразу понял, что ты — как я, — вдруг сказал Константин, не поворачиваясь ко мне. — Не умеешь страдать. Не умеешь прощать. Не умеешь любить. Умеешь ненавидеть. И при этом держать голову холодной. Идеально, правда?
Он усмехнулся, убрав в руки в карманы, и качнулся на пятках.
— Я с самого начала знал, что когда мы уберем Богданова, для нас ничего не изменится. Ты тоже это знал. И все равно пошел за мной. Чего мы оба не учли… так это твою острую на язык девицу. Тебя не сломал детдом. Тебя не сломала смерть сестры. Не сломал Богданов. Не сломала популярность. Но сломала женщина. Обидно, черт возьми.
Я вскинул голову, совсем не готовый говорить о ней. Ни с ним, ни с кем либо еще. Внутри закипела ярость — та самая, которая не давала сдохнуть столько лет. Лучше бы ему заткнуться, прямо сейчас.
— Тише, — усмехнулся мужчина, щурясь на солнце. — На тебя смотрит моя дочь. Но я рад, что-то живое еще осталось. Как я и сказал, в субботу я жду тебя в прежней форме. Пять дней должно хватить, чтобы попрощаться с ней. Ей было нелегко уйти, поверь мне. Но она ушла. Тебе нелегко отпустить. Но ты должен.
Не прощаясь, он развернулся и пошел в обратную сторону.
— До города сам доберешься. Прогулка пойдет тебе на пользу, — бросил он через плечо.
Я закрыл глаза и подставил лицо солнцу.
Она где-то есть. Прямо сейчас. Дышит, живет. Может, даже улыбается. Адвокаты Смолина сделали отличную работу — ее имя полностью обелено. В отличии, скажем, от Галанта, который сейчас дожидается оглашения своего срока. А все из-за видео, которое она скинула в ту же ночь Алине Фокс — перед тем, как уйти. И общественность сделала из нее чуть ли не святую. К великой досаде самой Алины Фокс.
Нет, святой она никогда не была. Я усмехнулся, вспомнив, сколько виртуозных ругательств в секунду способен извергать ее красивый рот. И сколько еще она добавляет мысленно, метая молнии своими огромными глазищами. Но она заслужила себе нормальную жизнь. Без всей этой грязи. Без камер. Без мудаков вроде меня.