Наконец, ведущая шоу, не переставая отвешивать комплименты талантам моего спутника, пригласила нас на небольшую сцену, позади которой расположился мини-оркестр. Я с энтузиазмом поднялась первой и игриво потянула Фаера за собой, наслаждаясь тем, как напрягся каждый мускул в его теле. Но, надо сказать, актер он хороший — легкая улыбка на лице мужчины никак не выдавала предвкушение позора, которое, должно быть, сейчас пожирало его изнутри.
Фаеру, неожиданно для меня (видимо, я не дочитала сценарий до этого момента), принесли акустическую гитару и высокий стул, на котором он и устроился, быстро пробежавшись по струнам. После его короткого кивка, режиссер дал команду — включились камеры, оркестр заиграл вступление, а я подошла к Фаеру и встала за его спиной, обняв его за плечи. Он поднял на меня глаза, и мне показалось, что этот взгляд был настоящим. Но он отвел его также быстро, снова переключившись на свой инструмент.
В исполнении оркестра музыкальный ряд зазвучал гораздо мощнее и пронзительнее, чем тот минус, записанный на скорую руку, под который мы “репетировали”. Я глубоко вдохнула и крепче обхватила пальцами плечи своего партнера, унимая небольшое волнение. Выступать на сцене — это не совсем мое.
Совсем не мое, если честно.
Трепаться в микрофон перед камерой — пожалуйста, без проблем. А вот петь перед кем-то — это уже вьетнамские флешбеки из детства. Сердце забилось слишком часто, и с этим я ничего не могла поделать. Но оказываться от этой затеи, отдавая ему еще один козырь против меня — нельзя. Я итак этих козырей ему достаточно насыпала.
Он запел, и запел хорошо. Во всем, что касается работы — этот парень отдает себя целиком. Его голос стелился туманом, низкий, глубокий, завораживающий. Я подняла глаза на телесуфлер, готовясь к своей части. Вот уже показалась первая строчка припева, и после эффектного аккорда, за которым весь оркестр на мгновение умолк, он снова поднял на меня глаза, что весьма смело с его стороны. А я в его глаза посмотреть не решилась.
На счет два, втянула носом воздух и, прикрыв веки, чтобы не отвлекаться на него, запела, одновременно с тем, как робко ожило сначала пианино, а затем и гитары.
Мой голос прозвучал совсем чужим: хрупким, надломленным, готовым сорваться в любую секунду. Каждое гребаное слово отчаянно пыталось застрять в глотке и почему то-давалось с таким трудом, как будто я не песню пела, а исполняла реквием по своей собственной жизни, просранной сотней разных способов:
Ты рядом, но почти в тени,
И горько плачут наши души.
Эдем пустыней стал — смотри:
Твой взгляд пустой его разрушит.
Где-то на этом месте, голос обрел всю свою силу и мощь, буквально вырываясь из груди накопившейся болью:
В лучах уже чужой зари,
Я прокричу во тьму: “Гори!”
Но этой мертвой тишины
Мой хриплый голос не нарушит.
В любви клялись мы на крови,
Огнем любви мы грели души,
Так зачем же мы сожгли, скажи,
Все то, что делало нас лучше?
На последнем слове я все же сорвалась на шепот и с опозданием поняла, что глаза наполнились предательскими слезами. Черт бы меня побрал! Когда я успела стать такой эмоциональной? Осторожно распахнула глаза, пытаясь аккуратно сморгнуть непрошенные слезинки, но одна зараза все же вероломно покатилась прямо по щеке. Я сжала зубы и еле удержалась от того, чтобы закатить глаза к потолку от собственной тупости. Только не на камеру. На камеру я мягко улыбнулась.
Парень все это время во все глаза смотрел на меня, словно увидел впервые. Я была слишком занята своей дурацкой проблемой — куда деть влагу из глаз, чтобы разбираться еще и с тем, что означает этот взгляд. Он же, тем временем, медленно запел второй куплет, одновременно поднявшись, и повернулся ко мне лицом. Продолжая петь, он обвел меня глазами, затем поднял руку и осторожно стер эту дурацкую слезинку с моей щеки, проведя по коже большим пальцем. И от его взгляда мне захотелось провалиться под землю, убежать, спрятаться… Потому что это был тот же взгляд, что и у меня дома, когда он держал меня на руках, унимая мою истерику. Потому что сейчас это был он настоящий, а не Фаер.