Решив действовать решительно, я развернулась к нему лицом, привстала на цыпочки и почти коснулась его губами, неотрывно глядя в глаза. Уверена, со стороны это выглядело так, как надо. По крайней мере, боковым зрением я видела, как несколько гостей сразу начали нас фоткать, а кто-то принялся записывать сторис. А вот его глаза выглядели как расплавленная сталь, и я уже научилась понимать этот взгляд: его бесит, когда я играю слишком хорошо. А меня бесит, когда он начинает думать, что знает меня слишком хорошо. Не знает.
— Наслаждаться твоим обществом? — я с мягкой улыбкой прошептала прямо ему в губы. — Да я скорее прыгну с балкона в сугроб, — мои руки обвили его шею, поглаживая непослушные волосы на затылке. — А еще лучше — я пойду и найду кого-нибудь, с кем смогу действительно чем-нибудь насладиться. Чем. Нибудь.
Я прикрыла глаза и подарила ему свой самый нежный поцелуй. Во-первых, потому что целовать его действительно было приятно. Нет смысла себя обманывать. А во-вторых, потому что я знала, какую бурю только что породила в его черной душе. И, в отличии от нашей спальни, здесь — среди всех этих жадных до сплетен акул, что следят за каждым нашим вздохом, он не посмеет выкинуть ничего из того, что позволяет себе со мной наедине. Здесь он должен играть свою роль.
Парень первым отстранился от моих губ и на его лице заиграла опасная улыбка. Руки мужчины крепко обхватили мою талию и слегка прижали к себе.
— Готова улизнуть с собственной вечеринки? — промурлыкал вдруг он.
Тембр его голоса был очень интимным, но в тоже время достаточно громким, чтобы нас услышали если не все вокруг, то хотя бы многие.
Я прищурилась, искоса оглядев соседей, которые заинтересованно смотрели на нас, включая Лету с ее новым дружком. Нехорошее предчувствие скрутило желудок.
— Разве мы не должны остаться до конца, милый? Все-таки это наша вечеринка, — проворковала в ответ я, прикидывая в уме, что он мог задумать.
— Мы ничего не должны, — усмехнулся он. — И это действительно наша вечеринка. Так что, позвольте вас украсть, мадам.
Я не успела ответить — он резко подхватил меня на руки, заставив взвизгнуть. Мои пальцы впились в его плечи, чтобы не брякнуться с такой высоты.
Гости ахнули. Кто-то засмеялся, кто-то захлопал, послышался звон бокалов и скабрезные шуточки. Лета криво ухмыльнулась и подняла свой бокал в нашу сторону, ее голубые глаза сверкали ядовитым любопытством с долей скепсиса.
— Спокойной ночи, любовнички! — прокричала она, и вокруг нее раздались смешки, — Нам сделать музыку погромче? — она подмигнула и ее окружение просто взорвалось смехом.
А я сжала зубы, стараясь не взорваться от злости, но обвила его шею руками — не из желания быть ближе, а просто потому, что на нас все таращились ожидая всякой романтической херни. Его пальцы впились в мои бедра, горячие даже через ткань платья.
— Ты совсем охренел? — прошипела я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.
— Да. И ты тоже.
Он нес меня по лестнице, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Где-то внизу играла музыка, смешиваясь с гулом голосов, звоном бокалов и визгливым смехом особо шумных дамочек, но здесь, в полумраке второго этажа, было тихо. Только наши дыхание: его ровное, мое — сбивчивое.
— Ты не можешь просто таскать меня, как трофей!
— Могу. Ты сама выбрала эту игру.
— Какую игру?!
Он остановился перед дверью нашей спальни, его глаза горели в темноте, как у хищника.
— Ту, самую, дорогая, которую ты раз за разом проигрываешь.
Дверь распахнулась под ударом его ноги. Внутри было темно, только свет с улицы падал на кровать — нашу кровать, с мятыми простынями, которые все еще хранили следы утра. Мои щеки тут же стали значительно горячее.
Он шагнул внутрь и резко опустил меня на матрас. Я отползла к изголовью, но он быстро дернул меня за лодыжку назад и угрожающе навис надо мной, одной рукой расстегивая ворот рубашки.
— Ненавидишь меня сейчас?
— Да!
— Врешь, — с улыбкой возразил он.
Я закусила губу, унимая взбесившийся пульс. Он знал. Конечно, знал. Но… Что это тогда, если не ненависть?
— Докажи, — хрипло бросила я, и голос дрогнул.
Он рассмеялся — низко, глухо, и этот смех прозвучал как приговор.
— Нет необходимости.
И прежде чем я успела ответить, его губы накрыли мои — горячие, требовательные, лишающие остатков рассудительности.