Он швырнул микрофон в центр гигантской горки шампанского и под звон бьющегося стекла властно притянул меня к себе. Один короткий предупреждающий взгляд, и он впился губами в мой рот в жестком, бескомпромиссном поцелуе. А я вдруг вспомнила и захотела повторить наше самое первое выступление, чтобы проверить, как это сработает уже на этой искушенной публике (на что не пойдешь ради хорошего шоу?). Не разрывая поцелуй, медленно повела колено вверх по его ноге, приглашая к действию. Он замер буквально на мгновение, потом, видимо, тоже вспомнил. И уже в следующую секунду с легкостью подхватил меня на руки за бедро — точно также, как и тогда, на их концерте. Взлетев наверх, я оказалась выше его головы и с торжествующей улыбкой наклонилась обратно к его лицу, пару мгновений разглядывая красивые черты этого невыносимого мужчины. Потом шепнула:
— Сегодня ты заслужил мои бурные овации. Ты был хорош.
Чертовски хорош. И поэтому мне приходится прилагать колоссальные усилия, чтобы не поддаться минутному восхищению и простить ему все то, что он устроил раньше. Он затолкал им их же оружие прямо в глотки, заставляя давиться и глотать, но это не значит, что он не поступит так однажды и со мной.
Он вздернул бровь, но все же улыбнулся.
— Пока твоя почти голая задница не стала обложкой завтрашних журналов, давай закончим и, наконец, свалим отсюда. Пока я не разнес здесь все к чертовой матери. Злодействуй! — он подмигнул мне, передавая эстафету.
Я улыбнулась и, схватив его за жесткие, непослушные, торчащие во все стороны волосы, с жадностью набросилась на его губы. И — нет, я больше не пыталась вдолбить в свою голову, что это только работа. Не-е-т. Его губы сейчас — моя компенсация за то, что он вытворял накануне. За то, что он заставил меня испытать. За то, что еще заставит… Но сейчас мне будет чертовски хорошо.
Поцелуй случайно затянулся. Компенсирование наших обид заняло сильно больше времени, чем я планировала. Похоже, это было нужно нам обоим, просто по разным причинам. И когда оглушительные крики толпы, на грани экстаза, стали настолько громкими, что буквально заложило уши — мы оба поняли, что шоу удалось и пора отчаливать. Искушенная публика оказалась не такой уж и искушенной, раз заглотила просто поцелуй с таким остервенением. Или это моя задница их так впечатлила?
Хотя — какая к черту разница? Мы с Фаером переглянулись и, взявшись за руки, направились к лестнице, не проронив за весь путь ни звука. Прямо за нашими спинами музыканты снова принялись петь, а люди снова принялись веселиться. А я с каждым шагом чувствовала, как та временная эйфория, которую я несколько мгновений назад испытала, отступает. А на ее месте остается огромная выжженная черная дыра — моя давняя подруга.
Было около часа ночи, когда мы ввалились в свой номер и заперли дверь. Шум бурного праздника остался внизу, а здесь была тишина. Фаер сразу же направился к бару, а я распахнула настежь балкон, вдыхая свежий, чистый морозный воздух. Целый рой снежинок ворвался вместе с порывом ветра в комнату, щекоча кожу. Я улыбнулась сама себе. Когда вокруг столько лжи, даже самые маленькие настоящие вещи кажутся волшебством. Проветрив комнату и легкие от остатков термоядерной смеси всех люксовых ароматов сразу, я прикрыла дверь и, глубоко вздохнув, повернулась лицом к нему.
Руслан стоял в глубине комнаты, привалившись к небольшому барному столу и тоже молча смотрел на меня, сжимая в руке стакан с виски.
— Ты же не пьешь, — спокойно заметила я, без намека на любой подтекст — просто сказала.
Он опустил взгляд на свой стакан, потом еле заметно пожал плечами и сделал глоток.
— Сегодня же праздник.
Что-то в его голосе — что-то едкое, горькое, заставило мое сердце сжаться так сильно, что я непроизвольно сделала шаг к нему. Сразу одернула себя и остановилась. Сжала кулаки, поморщившись. Это лишь глупый порыв, и мне наверняка просто показалось. Но когда он поднял на меня глаза, я увидела столько неприкрытой боли, столько отчаяния, что мне стало дурно. Это обратная сторона нашего взаимопонимания на сцене: оно никуда не девалось вне сцены. Так или иначе, глубоко внутри мы всегда ошеломляюще точно понимали мысли и поступки каждого. А в те редкие моменты, когда мы слишком уставали изводить друг друга, все щиты падали — и на какие-то жалкие мгновения мы оставались совершенно голыми. В основном я, конечно. И тогда мы могли не просто понимать, а видеть друг друга насквозь — каждую мысль, каждый взгляд, каждое движение. Абсолютно все.