Молчит секунду, вторую ― втыкает, видимо, складывает два и два ― а затем в её больших глазах простреливает понимание.
― Это теннисная форма, идиот!
Теннисная чего?
― И даже если бы мне срочно понадобились деньги, я бы никогда не стала добывать их подобным образом!
― Твоя нравственность волнует меня в последнюю очередь.
― Теперь я могу быть спокойна, ― с издевкой складывает на груди руки, ― а то уж было подумала, что в тебе проснулись братские чувства.
― Спятила?
― Не Я с бешеными глазами тащила ТЕБЯ через улицу, ― замечает, а я даже возразить ничего не могу.
Спятил, да. Наверняка.
Иначе как ещё объяснить всё это дерьмо?
― Он лапал тебя, Гладкова. Ещё немного и в трусы бы тебе полез.
― А вот это не твоё собачье дело, ― цедит, обходя меня со спины.
Какого хрена я вообще распинаюсь?
― Да делай, что хочешь, мне плевать! ― давно бы так, да?
― Отлично!
― Блеск!
― Восторг! ― кричит, но её крик теряется на фоне бешено ревущего мотора.
Секунда.
Мне хватает её, чтобы понять, что Соня стоит на дороге, и на неё на всех парах несётся чёрная хонда. Хрен его знает, что в этот момент мной управляет. По щелчку на таймере будто зверею. Бросаюсь вперёд и буквально выталкиваю невыносимую собой. И это пиздец. Потому что лихач пролетает в каком―то ничтожном сантиметре от нас.
Сантиметре, понимаете?
Инстинктивно сильнее сжимаю её подрагивающие плечи. Мозг подает сигнал оттолкнуть, но воздух в легких заполняет её чертов запах, и это срабатывает, как гребаный триггер. Замираю, замечая, как она жмётся, стискивая пальцами мою куртку. Часто дышит. А ещё вся с головы до пят дрожит. И должен отстраниться ― по всем, сука, законам должен ― но вместо этого залипаю, как малолетний пацан.
И пока мозг пытается ликвидировать этот сбой, Соня вскидывает взгляд. Собираюсь оттолкнуть, но она делает это первой. Её глаза расширяются, она разжимает пальцы и резко отшатывается. А меня так это злит, что с цепи слетаю.
― Какого хера ты не дорогу не смотришь?
― Тебе то что?
― Я из―за тебя жизнью рисковал!
― Мог бы и не рисковать, я не просила!
― Я не такой мудак, ясно? То, что я тебя ненавижу вовсе не означает, что я буду стоять и спокойно смотреть, как тебя раскидывает под колёсами! ― ору чистую правду, и до девчонки, кажется, доходит.
Всё так же часто дышит, и её глаза всё так же широко распахнуты, но в истерике больше не бьется. А ещё ― не боится, потому что нагло разглядывает меня, будто на торгах.
― Что это? Спецодежда?
― Не твоё дело.
― Хамить ― очень в твоем стиле! ― бросает, но опять же, без истерики. Яновская уже давно ковыряла бы мне ложечкой мозг.
― Я работаю, ― вообще не знаю, зачем это говорю.
― Работаешь?
― Не все на шее у отцов сидят, ― выплевываю, и уже собираюсь уйти, как слышу колкое мне в спину:
― У меня нет отца, идиот! Это твой отец! Твой! А ты даже поговорить с ним толком не можешь! Выслушать!
― Наслушался уже! ― сквозь зубы. ― По глотку!
Да и что он нового скажет?
Что так случилось?
Что это жизнь?
― Так нельзя! Дядя Миша любит тебя!
― Да что ты об этом знаешь?! ― разворачиваюсь, и она оказывается так близко, что не выдерживаю, хватаю за тонкие плечи. ― Что ты вообще знаешь?! Обо мне?! О моей семье?! Что, а?! ― сжимаю до боли в пальцах, оставляя на коже красно―белые следы.
― Всё, ― выдыхает, а меня будто зарядом тока в щепки разносит.
Точно.
Она всё знает.
Потому что это она причина всего. Она и её мать…
Сука!
Резко отпускаю Гладкову, потому что боюсь ещё немного и перестану за себя отвечать. Сломаю, хрупкую. А после ― загнусь от чувства вины. Потому что какой бы сволочью я с ней ни был, у меня есть совесть.
― Домой иди, тебя ждут давно, ― спокойно, почти без эмоций и прежде, чем она отвечает, ухожу, не переставая циклиться на том, что не меня. Меня больше никто не ждёт.