― Эй, охладиться не хочешь?
Когда выглядываю из―под машины, Федька бросает мне жестянку.
Мы с ним составили весьма неплохой тандем.
Я занимался реставрацией, а он приносил мне пиво и пиццу, зная, что я забываю есть. После смерти мамы особенно.
― Опять пепперони?
― Не бузи, на этот раз курица с барбекю, ― усмехается, плюхаясь в кожаное кресло, которое немного позже перекочует в салон волги.
― Не заляпай, а то голову оторву.
Когда Градский дает честное слово, плюхаюсь рядом, дергаю за кольцо на банке и делаю глоток. Пиво льется по горлу дестабилизирующей прохладой, и уже через несколько минут впадаю в какой―то коматоз. Не знаю, просто вдруг становится всё по барабану. Не хочется ни говорить ни о чем, ни думать. Разве что о том, что дедушка безумно хотел покрасить волгу в бордовый, а мама смеялась и говорила, что белый подойдет куда больше.
― Знаешь, Тох, вот каждый день на твою ласточку смотрю, но всегда будто в самый первый. Ты такую адскую работу проделал, не верится даже, что ещё семь лет назад этот ГАЗ был грудой бесполезного металла.
Но не для меня.
Я всегда видел в этой «груде» нечто особенное. Из―за дедушки или сам по себе, не знаю, но факт и по сей день оставался фактом. Я верил ― нет, знал, ― что смогу вдохнуть в старенькую бежевую волгу жизнь. И всё сделаю, чтобы она снова дышала.
― Эй, а это не Соня там?
― Чего? ― показалось даже, что ослышался.
― Соня, ― повторяет Федька, ― у твоего дома.
И прежде, чем поворачиваю голову, понимаю, что ОНА там. Других Сонь у моего дома быть не может. И нет. Гладкова будто издевается, зараза, стоит у калитки, топчется, головой вертит, а я смотрю на неё, и коматоз как рукой снимает.
― Какого…
Срываюсь ещё до того, как мозг скандирует ― ОПАСНОСТЬ. Нам нельзя пересекаться, даже в одном метре друг от друга находиться нельзя. Наши ссоры как атомный взрыв ― всё на своём пути к херам сносят. Но Соня у моего дома? Что за…
Словно услышав мои мысли, Гладкова поднимает голову и испуганно распахивает глаза. А мне причины уточнять не нужно, чтобы понимать ― из―за меня. Потому что я на зверя разъяренного похож. Рвать добычу в клочья ― мой гребаный инстинкт.
― Ты какого хрена сюда притащилась? ― хриплю, перехватывая её до того, как она в страхе сбегает. Делает попытку вырваться, но я крепко держу, настойчиво.
― Отпусти!
― Притащилась зачем? ― повторяю, и лучше бы ей ответить, потому что я походу совсем себя не контролирую. Рядом с ней ― точно.
― Мне больно, ― шипит как змея, бороться пытается, в то время, как в её больших глазах страха больше, чем здравого смысла.
― Думать об этом нужно было до того, как здесь появляться.
И надо бы проучить, но вместо этого отталкиваю от себя, потому что и сам этого хочу. Противно до тошноты. Смотреть, рядом находиться ― всё невмоготу.
Красивая девчонка ― да. Я ведь не слепой. Волосы, губы, фигура ― всё при ней. Но один взгляд, воспоминание вспышкой, и такой яростью скручивает, что сам себя не узнаю.
― Я поговорить пришла.
― Чего?
― Чего слышал! Твой телефон! ― почти швыряет, и тот не шлепается на асфальт только потому, что вовремя его ловлю. И хорошо. Денег на новый сейчас нет.
― Где ты его взяла?
― Украла, ― закатывает глаза, и вижу, злится.
Веснушки на носу отчетливее проступают, щеки краснеют.
Бесят эти веснушки.
А я вот вроде и должен поблагодарить, потому что вспоминаю, что походу забыл смартфон в раздевалке, но язык не поворачивается.
― Чего ещё тебе? ― рявкаю, когда она продолжает стоять. ― Заплатить?
― Простого спасибо было бы достаточно.
― Ага. ― ухмыляюсь даже, наверное, нервы. ― Проваливай давай, пока цела.
― Я тебе телефон вообще―то вернула!