Я: Максим надрал Антону зад.
Что, вообще―то, не совсем верно, но мне было приятно так думать.
Даша: из―за тебя?
Ну―у…
Я: вроде как...
Даша: мне нужны грязные подробности!
Пальцы неуверенно замирают на экране, и я теряюсь, не понимая, как начать рассказывать такое, с чего, а главное ― стоит ли. В том, что Вознесенской можно доверять, сомнений не было. Поэтому уже через несколько секунд набираю подругу и буквально на одном вдохе выкладываю ей всё. Вообще всё. Про то, как Дядя Миша ушёл от Бестужевых, когда мальчику едва стукнуло одиннадцать. Про то, как заболела тетя Варя, и как тяжело это переживали мы с мамой. Про те наши первые попытки общения с Антоном, про его ненависть, боль и… потери.
Я знала всё это, держала долгие годы внутри, но только выпустив, произнеся вслух, поняла, насколько его злость оправдана. Бестужев ― несчастный одинокий ребёнок. И пускай в этом есть доля и его вины, большая её часть лежит на нас. Потому что не поддержали, не помогли, не достучались. Прекратили пытаться слишком рано. Хотя должны были до последнего на своём стоять. Должны были все преграды рвать голыми руками.
Он этого и ждал всегда.
Со стоном ныряю лицом в подушку и под мягкий голос Даши успокаиваю мысли. Утром на сердце всё ещё хреново, но… уже не так. Хотя, вероятно, это всё конфеты. Я говорила, что невыносимая сладкоежка? Так вот, диабет ― моя самая страшная фобия. Только поэтому время от времени приходится заклеивать себе рот. Но не прошлым вечером. Я слопала э―э… кажется, почти всю коробку. Да, скорее всего, всю. Поэтому мои щёки снова красные, и я усердно мажу их тоналкой, дабы попытаться это скрыть.
Честно, выходит паршиво.
Как и всегда.
Когда спускаюсь, мама стоит у окна на кухне и потягивает из чашки кофе.
― Доброе утро и до вечера!
― Соня! Милая, эй, подойди―ка, ― когда поворачиваюсь, тянет ко мне руки, и ― можете считать это многолетним опытом ― знаю, что зовёт меня вовсе не для того, чтобы поделиться кофеином, который, кстати говоря, мне тоже нельзя.
― Да, это я слопала все конфеты. Прости.
― Речь пойдёт не о сладостях.
А вот это уже совсем нехорошо.
― Что происходит у вас с Антоном?
Ну―у…
― Он ненавидит меня, а я делаю вид, что не замечаю. Или ты не об этом?
― Миша рассказал мне о драке. ― и, хотя доверие всегда было основной наших с мамой отношений, молчу, чтобы не сболтнуть лишнего. ― Его вызывали в Школу для беседы. ― впервые за долгие годы, потому что тетя Варя… да, это вполне объяснимо. ― Я знаю, что они подрались из―за тебя.
― Всё не совсем так…
Да ну?
― Максим решил, что мне нужна защита.
― А она была тебе нужна?
Тот самый вопрос, который я и сама задала себе уже ни один раз. Который буквально без наркоза вскрыл мне голову. И на который я так и не нашла верного ответа.
― Слушай, я ни в чем тебя не виню. Просто хочу понять, что между вами и насколько это серьезно. Стоит ли Мише переживать об этом или Антон сможет через это пройти. Потому что, если не сможет, ему потребуется помощь, понимаешь?
― Хотите, чтобы какой―то умник с ученой степенью копался у него в мозгах? ― понимаю, не глупая.
― Не копался, Соня, а поговорил. Вытащил ту боль, которая занозой сидит у него внутри. И помог ему с ней справиться.
― Да не нужно ему это, мам! Ему отец нужен, понимаешь? Его любовь и поддержка! Наша поддержка!
― Он совершенно не слушает отца, ты ведь знаешь. ― плотно поджимает губы и обходит меня со спины. ― Даже видеть его не хочет. И все его попытки поговорить с Антоном лишь ещё больше всё усложняют.
― Ему нужно время.
― Ты защищаешь его? ― и первая реакция закричать ― черт возьми, да!
Я защищаю Бестужева.
Я свихнулась?
― Мне в Школу пора, мам.
И она долго смотрит на меня, пристально ― даже слишком ― будто сканирует, но затем кивает и нежно целует в лоб, откладывая разговор на потом.
А я, лишь выбежав из дома и, оказавшись, наконец, одна, во весь голос скулю.