― И?
― И я подумала, возможно, ты из―за вчерашнего…
― Ты всерьез считаешь, что вся моя жизнь вертится вокруг тебя? ― усмехаюсь, потому что её наивность поражает. ― Что у меня других причин быть не может?
― Я вовсе так не считаю…
― Это всё? ― обрываю резко; так, что она дерзко вскидывает взгляд.
― Прости?
― Если ты кончила читать мне нотации, можешь валить в свою беззаботную жизнь.
― Ты просто невозможный грубиян! ― ненормальную вновь несет поездом.
― Это ты пришла ко мне, ясно? Ввалилась без приглашения, как и в мою жизнь.
― Не из―за меня твои родители разошлись!
― Ублюдок бросил её, когда встретил твою мать, ― трудно, но всё ещё держусь.
― Их брак начал рушиться ещё задолго до!
― Ага, ― швыряю масленую тряпку на стол, ― тебе ли не знать. Ты ведь свечку держала, да? Или, может, семью нашу лично знала? Какие отношения между нами были, какие трудности? Ты, блядь, вообще смотрю умная. Всё знаешь, понимаешь. Так почему тогда не дойдет до тебя никак, что я видеть тебя не могу? Зачем приходишь?
― Да потому что я переживаю за тебя!
― А мне на хрен твои переживания не нужны! ― не выдерживая, долблю в стену у двери. Соня вздрагивает, но при этом, зараза, не отступает. ― Отстань уже от меня, Гладкова, черт бы тебя побрал! Хватит сестру милосердия из себя корчить! Вдолби уже в свою тупую голову, что мы чужие друг другу! И перестань ко мне лезть! Советы эти твои, мораль эта гребаная ― хватит, баста!
И вижу по лицу её, что злится. Что на грани уже, чтобы психануть, и чисто даже из гордости на меня забить. А мне оно и нужно.
― И оденься! ― бросаю сквозь зубы, когда она уже готова сорваться и уйти.
― Что, прости?
Когда бросаю Гладковой свою кожанку, она ошарашенно лупит на меня глаза.
― Оденься, говорю!
И даже когда те наливаются знакомым огнем, наивно полагаю, что послушает.
Но нет. Потому что тогда это будет уже не Соня.
― Пошел ты, Бестужев! ― со злостью отшвыривает куртку в угол и круто разворачивается на высоченных каблуках.
― Заболеть хочешь или что?! ― ору ей вслед. ― Мозг у тебя есть вообще?!
― Застудила!!
― Оно и видно!!
И закрыть бы дверь гаража к чертовой матери, но не поможет. Образ полуголой Гладковой клеймом въелся в сетчатку. Как подумаю, что, дура, заболеет, ярость ещё больше за совесть берет. Хоть и не должно окаянной быть, понимаете? Не по отношению к НЕЙ.
Но на улице темно как в пещере, ветер баллов девять будто перед жутким штормом, а ещё на землю вот―вот обрушится затяжной свинцовый ливень. Автобусы один хрен ходить не будут, машины у Гладковой нет. А её дом на самой окраине, черт знает, где…
― Твою ж, ― хватаю куртку и не должен, но срываюсь.
Потому что... не знаю.
Сука, правда, не знаю.
Догоняю Соню у дома, когда та сбавляет шаг.
― Эй! ― хватаю под локоть и разворачиваю к себе; ненормальная вздрагивает и едва не вцепляется в меня, как дикая кошка. ― Да успокойся ты!
― Не трогай меня! ― вырывается, но больше даже я отпускаю её.
― Больно ты мне нужна! ― закипаю и снова едва не несет, но стискиваю зубы и беру себя в руки. ― Куртку возьми.
― Подавись своей курткой!
― Ты… ― осекаюсь, чтобы в очередной раз не нагрубить, ― простудишься.
Не знаю, как говорю это спокойно.
Разве Соня и спокойно ― вообще совместимо?
― Тебе то что? ― бросает с вызовом.
И только собираюсь сказать, что ненормальная может катиться куда хочет, как на нас стеной обрушивается ливень. Яростный. Холодный. Тяжелый. И надо бы уйти, оставить её тут мерзнуть, мокнуть, но вместо этого смотрю на неё, не шевелясь, как прикованный.
И это полнейшее безумие, потому что отчетливо слышу, как часто она дышит. Как несется её беспорядочный пульс. И мой, взбесившийся, вдогонку. И как она дрожит, хотя и пытается ничем не выдать холод.