Накупив кучу разных лекарств, пластырей, шприцов и витаминов возвращаюсь обратно. По пути заглядываю в продуктовый и, не устояв, набираю ещё сумки две нормальной еды, среди которой яйца, сыр, хлеб, птица, крупы и безлактозное молоко.
Дома разбираю пакеты, заодно прибираюсь в холодильнике и на полках. И это уже лишнее, но завариваю ароматный чай и замешиваю тесто для блинчиков. Из меня вообще―то та ещё э―э―э… кулинарщица? Я могу спалить яичницу, пересолить суп или, скажем, плохо прожарить мясо, но выпечка в моем исполнении всегда получается на ура.
Когда почти домываю посуду, улавливаю наверху шаги. Выключив краник, по привычке вытираю руки об одежду и, взяв лекарства, добровольно иду в лапы к зверю. Уже у порога медлю, не решаясь войти, но, поняв, как это глупо, трясу голой и толкаю дверь.
Антон стоит у окна, разглядывая что―то за ним, но услышав шаги, отпускает штору и впивается взглядом в меня. А я… я стараюсь выбросить из мыслей его широкую обнаженную спину, которая теперь, вероятно, ещё долго не даст мне покоя.
― Выпей, ― ставлю стакан на столик и кладу рядом таблетки.
― Цианид?
― Если бы я хотела отравить тебя, то выбрала бы способ попроще и яд потоксичнее.
Бестужев стискивает зубы и, проигнорировав чистую футболку, которую я как полная дура ему принесла, проходит мимо меня к двери. Вижу, что он всё ещё слаб, бледен и чувствует себя крайне паршиво, но придурок таков, что будь он даже трижды при смерти, его мудаческое Я будет упорно продолжать делать вид, что всё отлично.
― Тебе нужно принять лекарство.
― Не нужно.
Осел упертый!
― Ты ведешь себя, как ребенок. Тебе может стать хуже.
― Твоё какое дело, а?
― Серьезно? ― хам! ― Я всю ночь провела у твоей постели.
― Я тебя об этом не просил.
И знаю, что прав ― да, не просил ― это, черт возьми, лишь моё идиотское решение. Не могу ни требовать ничего, ни обвинять, но обида всё равно цепляет за горло. Душит, стерва. И слезы почти пробиваются, но давлю их в зародыше, как и нарастающую злость, потому что последнее, чего хочу: тешить самовлюбленное бестужевское эго.
― Она бы не одобрила.
― Кто?
― Твоя мама, ― бросаю на выходе.
Но не успеваю сделать и шага, как Антон разворачивается и, схватив меня за локоть, припечатывает к стене. Жду, что он снова начнет кричать, напоминая, что я не смею говорить о ней, даже думать, чего уж. Но вместо этого молча смотрит, почти вжимаясь своим нагим телом в моё. Сильнее вдавливая в бетон запястья.
Не хочу, но отчетливо слышу исходящий от его кожи запах масла, железа, сигарет и березовых листьев. Последним отчетливо пахнет мыло в душе, поэтому безошибочно его узнаю. И надо бы отстраниться, уйти, но вместо этого как выброшенная на берег касатка жадно ловлю ртом воздух. Глупо. Очень глупо. Потому что этот воздух настолько разряжен, что не могу им дышать, не получается. И становится лишь хуже, когда попадаю в сильнейший магнит ЕГО глаз. А после ― когда Бестужев внезапно врезается в мои губы.
Жестко. Опасно. Запредельно.
Его язык толкается в мой рот, и всё внутри разбивается от удара в гребаную тысячу вольт. Антон бьется об меня, как Титаник об айсберг ― рискуя насмерть разбиться, а я стону, не в силах лгать, отчаянно требуя ещё. И он ошеломляет. Целует яростнее, глубже, сильнее, в хлам искусывая влажные губы. С напором пробирается под футболку, и надо бы остановить, оттолкнуть, но срабатывает автоматический глушитель. Не должна, однако почти умираю, чувствуя, как его пальцы выжигают каждый проклятый миллиметр.
Че―е―ерт, ― пропускаю вдох одновременно с тем, как Бестужев подбрасывает меня, вжимая в себя, и обвиваю его бедра ногами. Удар о стену. Выстрел в губы. Реагирую, как похотливая малолетка, жаждущая мужской ласки. Запускаю пальцы в его густые волосы и жму к себе, лишь бы ощущать эту безумную близость полнее, ярче, больше.
Стена внутри меня валится, как карточная змейка ― стремительно, целиком, слой за слоем сдирая, казалось бы, надежную защиту. Обнажая эмоции и чувства, о существовании которых я раньше не подозревала.
Не с НИМ, черт возьми.
Не ТАК.
Мне не может нравиться. Моему телу не может… но оно кричит ― нет, ВОПИТ ― об обратном. И я реагирую ― вся, каждой клеточкой. Исхожу колючками и стрелами. А ещё тянусь к нему, льну, как обезумевшая. Будто бы не ненавижу его больше. Будто бы ОН больше не ненавидит меня.