Когда докуриваю пачку, набираю Вике. Даже после самого крепкого табака всё ещё не по―детски рвёт крышу. Если прямо сейчас не разряжусь, сдетонирую, клянусь. Разнесу на хрен пол района. Потому что зараза до сих пор в мыслях и сил, сука, терпеть нет.
Примерно через полчаса подъезжаем к небольшой квартирке на Ленино[1], которую Яновская снимает для разных шумных сходок, девичников и прочего. И уже десять месяцев ― нас с ней. У неё ― родители, к себе я её никогда не приводил, а номер в отеле кажется ей каким―то дешевым. Она не хочет выглядеть передо мной легкодоступной уличной шлюхой. Хотя мне вообще на всё это насрать.
― Ты сегодня не такой. ― бьет как всегда основательно: кирпичом и по голове.
― Я всегда одинаковый.
― Не сегодня. Тебя гложет что―то, я чувствую.
― Давай только без твоего этого психоанализа, окей?
― Мой психоанализ тут не причем. Я не дура.
И с этим трудно спорить. Потому что по факту. Эмоциональная ― да. Вспыльчивая ― да. Пляшущая на моих нервах ― черт, да. Но далеко не дура. Не зря на красный диплом идет, участвует в конференциях, работает над различными научно―исследовательскими проектами, метит на стажировку за границей. И всё потому, что в будущем хочет заняться частной практикой. Не знаю правда, как клиническая психология вяжется с непокладистым характером Яновской, но, если честно, углубляться в это не хочу.
― Ты мог бы поговорить со мной об этом.
― Не начинай.
Когда ухожу, встает и идет за мной.
― После смерти мамы ты закрылся.
― Лучше не лезь, ― предупреждаю, и она понимает: не просто так.
Мама, любое упоминание о ней до сих пор выводят.
У меня крышняк срывает. Я это дерьмо просто не контролирую.
― Я хочу помочь.
― Сам разберусь.
― Как разобрался с Максом? Зачем ты с ним подрался?
Блядь.
― Вышло так.
― Тебя могли исключить.
― И? Мир бы перевернулся или что?
― Мой ― да, ― тихо, но я слышу.
И надо бы ответить, утешить или как там обычно делают в отношениях? Вот только я не умею. Да и не хочу. За это и плачу, как всегда. Вика хватается за каждую возможность упрекнуть. Всё начинается с банального мозгоёбства и заканчивается громкими криками о том, как наплевательски я себя веду. Как ей надоело. Как она хочет другого. Не меня, отношения. А я даже этого ей дать не могу. И снова воюем ― сыпем обвинениями, доказываем, требуем. Эмоционально. На грани. Разве что в стену не летят тарелки. И ссоримся довольно долго, до тех пор, пока не выходит время. А точнее, пока я всё это не пресекаю. Мы не встречаемся дольше, чем на два часа, не гуляем за ручку, не ходим в кино и прочее. По сути между нами лишь секс. Это моё условие, и Вика изначально его принимает. Изначально соглашается с тем, что между нами нет ванильно―клубничных соплей, прибабахнутой романтики и прочей любовно―лихорадочной чуши. Не знаю, что она на досуге болтает своим подружкам и какую лапшу вешает им на уши, а главное ― какую лапшу они вешают ей, но с каждым днём её всё сильнее отклоняет от курса, и я был бы дебилом, если бы этого не замечал.
Терплю. Пока. Но, блядь, если так пойдёт и дальше, придётся с этим кончать. На совсем. Потому что больше всего на свете мне не нужны высосанные из пальца сложности.
По дороге скуриваю ещё пол пачки, но лишь дома понимаю то, в чем до последнего хотел сомневаться ― не вышло. Не сработало. Здесь до сих пор всё о Ней напоминает. Каждый угол. Каждая стена. Особенно та, что наверху. А ещё я постоянно ловлю в воздухе Её запах. И бесит, и затягиваюсь им, как конченый наркоман, наконец, словивший дозу.
Сам себя не узнаю.
Знаю, что, если продолжу ― либо сдохну, либо сорвусь к ней, наплевав на все «но» и прочую херню. Поэтому пишу пацанам и собираю внеплановую тренировку. Ссылаюсь на скорый Кубок между школами, хотя на самом деле просто хочу свалить отсюда как можно дальше и на как можно дольше. Чтобы не видеть / не слышать / не чувствовать. А сильнее ― не думать. Спорт хорошо вышибает из башки всю дурь, а ещё успокаивает.