Глаза Девятого медленно расширились, и он крепче сжал рукоять ножа. На щеке заиграла жилка. Адена затаила дыхание, глядя на него.
— Но потом случилось то, что меня сломало… Я пробрался по заданию в нужные покои, намереваясь в очередной раз лишить врага жизни. Но обнаружил там лишь кроватку с младенцем. Ребенок еще явно кормился грудью матери, едва успел попасть в этот мир, но уже успел стать врагом господина… Я долго стоял и силился, занеся нож ему над глазом, чтоб быстро и без лишней крови забрать его жизнь. Думал, почему не идет его мать или слуги, словно желая, чтоб мне помешали. Моя рука перестала слушать меня. Потеряла твердость. Внутри как будто что-то стало обрываться. И я начал думать, как можно избежать этой жертвы, чтобы младенец остался жив. Я понимал, что даже если я этого не сделаю, придет другой. У господина нас много. А вслед за младенцем убьют и меня. И вдруг я понял, что выход только один. Мной словно что-то овладело. Возвращаясь к господину, я вспоминал ту боль, которую его плетники причиняли мне. Как они секли меня, привязывая к столбу, за малейшую повинность. Секли за слово поперек или недоеденный кусок. За то, что плохо отработал удар или недостаточно наточил нож. Зайдя в комнату господина, я уже сгорал от ненависти. И когда приблизился к нему, моя рука была тверда как никогда. Я без колебаний разрезал ему глотку так, чтобы он не издал ни звука. Стоял и наблюдал за тем, как по полу расползается лужа крови. И только насладившись сполна его потускневшими глазами и вытянувшимся лицом, я наконец очнулся. Занес нож, желая убить себя следом, чтоб не даться на растерзание другим. Но во мне проснулось желание жить. Острое и непреодолимое. И я побежал. Побежал вниз, туда, где меня не позволит догнать их гордость. Туда, где побрезгуют ступить их ноги. Туда, где великие господа и их прислужники не посмеют проследовать. Я бежал до самого низа. До тех мест, где всё мертво.
По щекам Адены покатились слезы. Она скривилась в лице и отвернулась. Грудь сдавило от боли, и она припала лицом к коленям.
Перед глазами пронеслись образы матери, отца и брата. Ужасные сцены с тем, как Клемит надругался над ней, опорочив навечно.
— Почему так? Почему всё так несправедливо? За что?
Адена зарыдала, чувствуя сосущую боль внутри. Она понимала, что все молитвы тщетны, как и раскаяния. Что всё самое ценное, что в ней было и за что ее принимали, она утратила.
— Нам нет дороги назад. Мне нет туда дороги. Я им… больше не нужна. Как бы мое сердце не сожалело, как бы не раскаивалась душа, ничего не вернуть. Я грешница. Я нечиста. Я опозорена навсегда, и этого не исправить. Моя честь… Я лишилась не только своей чести, но лишила чести наш род. Я запятнала его. Я грязная. И я не буду нужна им такая. Уж лучше сгинуть мне здесь, чем такой вернуться назад. Нет мне прощения. Семья не вынесет этот позор. Не примет меня назад. Не примет… — взывала Адена, подавленная чувствами.
На миг оба стихли, и затрещал лишайник в костре, послышалось жужжание насекомых.
— Выходит, они ничем не лучше местных проповедников? — неожиданно произнес Девятый. Адена взглянула на него сквозь мутную пелену слез. Девятый смотрел твердо и пронзительно, словно глядел в самую душу.
— Раз они смеют излагать волю твоего бога в своих интересах, значит, ничем они не лучше местных.
Адена застыла. Девятый окинул ее холодным взглядом и продолжил.
— Да и сама ты. Почему тебе настолько противна та участь, что он тебе уготовил? Легко было верить в него, когда в тепле и сытости сидела, верно?.. Так может, не просто так ты на самое дно пала? Посмотри же, какой жизнь бывает, созданная им. На своей шкуре ощути тягости, чтоб возлюбить бога своего не понарошку и как удобно тебе, а честно и искренне. Иначе ничтожна цена твоей веры. Как и веры всех тех, кто ее в угоду свою использует, — сквозь зубы проговорил Девятый.
Адена не выдержала, вскочила и убежала в пещеру, не желая больше слышать его слов. Ведь кололи они так больно, что, казалось, протыкали душу.
— Как вам у нас отдыхается, господин Лутас? Достаточно ли перина мягкая, девы ласковы и вкусна еда? — любезно спросил прислужник царя, что топтался возле его трона. Вся зала кругом сверкала, как и наряды господ. Ослепительно блестел пол, стены и даже потолок. Сияли ковры и гобелены, вышитые сверкающими нитями. Темны были лишь синие лица господ с ярко накрашенными алыми губами и фигура, что стояла посередине залы, привлекая к себе всеобщее внимание. То был высокий мужчина с завидной статью. Черными волосами, завязанными в хвост и заплетенными в две косы. Темными, на несведущий глаз, простыми одеждами. Но если приглядеться, крой был на них ровный, выдавая руку мастера. Вышивка тончайшая бордовыми нитями изящно тянулась по краям. И вся одежда совершенно чистая и сшитая прямо по фигуре, что только знати по карману. Но всех больше выделялось на фоне местных — его лицо. Кожа бледная, чистая, ни единого прыщика или болячки, ни синюшности даже на губах или под глазами. Красив и благороден, не изуродован местной пищей и спорами лишайников, ясно сразу — из верхних. Но он заранее представился и отдал письмо с указом прямиком царю, поэтому был горячо принят со всеми почестями.