— Слышал, что местная художница ищет натурщика. Как думаешь, я сгожусь на эту роль?
Она приветливо улыбается в ответ, освещая своим озарившимся лицом всю лестничную клетку.
— Пожалуй, если ты сможешь просидеть пару часов без движения, — отзывается Рита, даже не представляя, как на меня действует звук ее голоса. Шире приоткрывая дверь, она пропускает меня в квартиру, наблюдая за тем, как я скидываю верхнюю одежду.
— Только теперь, тебе придется заплатить за картину, — следуя за мной в свою мастерскую, окликает меня девушка.
— Ты уверена, что я потяну твои услуги? — отзываюсь, и прохожусь взглядом по комнате.
— Вполне. Откроешь мне счет в своем кафе, блинчики там до одури вкусные, — я смеюсь и устраиваюсь на барном стуле, пронзая ее своим горящим взглядом. Она останавливается напротив, вмиг став серьезной, словно только сейчас поняла, что я пришел вовсе не для того, чтобы меня нарисовали, и спустя несколько минут тяжелого молчания выдыхает, нервно теребя край своей кофты.
— У тебя есть жена.
— Я знаю, — отвечаю и чувствую горечь на своем языке. — Но, видимо, ты оказалась права, и я не тяну на звание верного семьянина.
Вот так, просто, одной лишь фразой, я расставил все по местам, теперь давая ей право решить, что она ждет от меня в дальнейшем.
— Думаешь это того стоит? У вас сын… Я не хочу лишать мальчика счастливого детства, — как-то слабо произносит она, продолжая все также терзать свой свитер.
— Все зависит от того, насколько это нужно тебе, потому что я уже определился.
— Андрей, я… Я не имею права рушить вам жизнь…
— Ты уже это сделала, пусть и невольно. Но я больше не могу ни о чем думать, кроме как о том, что еле держу себя в руках, чтобы не наломать дров.
— А Маша? Это ведь подло. Я может быть в чем-то цинична, избалована, но… Я все-таки женщина, и я знаю, что, если мы все же решимся переступить черту, кто-то будет страдать.
Я обдумываю ее слова, зная, что уже предал свою супругу, позволив себе полюбить другую, и что как прежде уже никогда не будет. Все слишком зыбко… есть вещи, которые не поддаются логике, которым мы просто не в силах сопротивляться, и рано или поздно каждому приходиться принимать суровые реалии. Никто не знает, как долго мы будем сходить с ума, как долго продлиться возникшее чувство, но я буду корить себя всю оставшуюся жизнь ни чуть не меньше, если так и не решусь попробовать. Я встаю со своего места и медленно приближаюсь к сжавшейся женщине, останавливаясь лишь тогда, когда между нашими телами остается лишь пара крохотных сантиметров. Нежно взяв за подбородок, я заставляю ее поднять голову, чувствуя, как она накрывает мою руку своей.
— Я знаю, что все это неправильно. Знаю, что сделаю больно человеку, которому когда-то клялся в верности. Но я так же знаю, что не смогу о тебе не думать. Ты повсюду! В моей голове, в этой чертовой картине в гостиной, в этом злосчастном панно… Мне уже никуда от тебя не деться, — прислоняя ее дрожащую ладонь к своей груди, говорю ей все то, что так давно осознал. — Просто скажи, что не чувствуешь того же, и я больше никогда тебя не побеспокою. Просто скажи это, и живи как жила.
— Я так не смогу… Все это неправильно, — мотая своей головой, отводит мою руку от своего лица.
Мне ничего не остается, кроме, как развернуться и покинуть ее дом, принимая и уважая решение человека, посчитавшего неуместными возникшие у меня чувства. Рушиться все, с оглушительным грохотом настигаем осознание, что ни все в этой жизни можно заполучить. Уже стоя в дверях, я ощущаю цепкий захват ее пальцев на рукаве моего пальто, недоумевая, зачем она вдруг решила меня остановить, после того, как минуту назад дала ясно понять, что все мои доводы абсолютно пусты.
— Давай, я тебя нарисую. В любой день, когда у тебя выдастся свободная минута, приходи. Просто портрет, мы будем с тобой говорить. Будем пытаться узнать друг друга получше… Без прикосновений, объятий и поцелуев. Если к тому моменту, когда картина будет закончена, ты все же решишь, что я тебе нужна, я не стану тебя прогонять. Но и делить тебя с ней не стану. Живи, как живешь, с женой, со своим сыном, занимайся работой… я никогда ни о чем не спрошу. Давай просто попробуем разобраться, стоит ли мучать других, может все, что мы чувствуем, уже завтра развеется… — она говорит очень быстро, словно боится, что может вдруг передумать. Я закрываю дверь, во второй раз скидывая с себя пальто, снимаю ботинки и не проронив ни слова возвращаюсь в комнату, где, устроившись за столом с чашкой горького напитка из кофе машины, терпеливо слежу, как она водит карандашом по холсту.