Вечером за ужином я напрямик спросил мать:
– Почему мне в детстве нельзя было играть с Кейтлин?
Мать ела йогурт с вишней и едва не проглотила косточку. Но взяла себя в руки, улыбнулась и снова стала с аппетитом есть, широко расставив локти на столе. Вокруг ее тарелки валялись яблочные очистки и огрызки – остатки приятного ужина.
– С Кейтлин? – переспросила она, вскинув брови.
– С той американкой из Нью-Йорка, что гостит у сестры Беаты.
– А, Кейтлин! – улыбнулась мать, видимо, чувствуя, что ей не выкрутиться. – Дочь Рут?
– Да. Почему мне запрещалось с ней играть?
– С чего ты вдруг про нее вспомнил?
– Они вернулись, Кейтлин и ее мама. Опять проводят каникулы у сестры Беаты.
Рука матери, подносившая ложечку с йогуртом ко рту, зависла у подбородка. Улыбка сменилась полуразинутым – то ли для глотка, то ли от изумления – ртом.
– Они здесь? Сейчас? В монастыре?
– Да.
Я ждал ответа.
– Только твой дедушка умер, и вот… – пробормотала она, обращаясь скорее к самой себе, и закашлялась, как ребенок, притворяющийся больным. Потом опомнилась: – Разве тебе запрещалось играть с Кейтлин? С трудом представляю такое. Может, дедушка боялся, что вы выбежите на дорогу?
Мать принялась убирать со стола, размашисто и деланно-энергично. Наверное, думала, что обвела меня вокруг пальца.
Она показала на мою голову:
– А тебе идет! В младших классах у тебя была похожая стрижка.
Я не дал ей сменить тему:
– Если верить Надин, между дедом и сестрой Беатой что-то произошло, потому они друг друга на дух не переносили.
Мать взяла кофейник и поставила было в раковину, но передумала. Вернулась к столу, налила себе чашку и поднесла кофейник к моему носу:
– Хочешь?
Я замахал руками; кофе я хотел, но эти уловки были мне неприятны.
– Ты не ответила, – не сдавался я.
– Да ну тебя, – беспечно отозвалась она. – Люди чего только не болтают! Слышат звон, да не знают, где он. Два человека не сошлись характерами, а окружающие давай выдумывать. Чушь! Между ними случилась одна ссора – из-за дерева, которое дедушка якобы не вправе был рубить. Ничего больше.
– И поэтому мне не разрешали играть с Кейтлин?
Я еще не доел, но мать забрала у меня посуду.
– Лукас, послушай, Медоузы из тех людей, которые уверены, что жизнь к ним несправедлива. Они готовы плакаться в жилетку любому встречному-поперечному. Не понимают, что каждый несет свой крест.
На этом мать умолкла. Для нее разговор был закончен. Я настаивал, но она не поддавалась и переключилась на большую картонную коробку, которую привезла на такси. В коробке оказался бэушный телевизор – мать за гроши купила его у какого-то араба.
Безуспешно попытавшись настроить изображение, я принес из кузни самые маленькие отвертки, какие только смог найти, перетащил телевизор в комнату деда и отвинтил заднюю крышку. Не знаю, сколько я с ним провозился. Втыкал провода в разные разъемы, снова вынимал их, пробовал другие, потом подавал питание. Телевизор периодически издавал громкий треск и шипение, пару раз по экрану пошла рябь, и все же в конце концов изображение, пусть мигающее и нечеткое, появилось. Когда я стал завинчивать крышку, оказалось, что один из шурупов пропал, но я вышел из положения, выкрутив такой же из дедова ротатора. За окном сгустились сумерки, и, когда я зажег лампу над столом, вокруг зажужжали комары.
Мать, наверное, решила, что я заснул. Я услышал, как она подошла к телефону в коридоре и набрала номер. К разговору я не прислушивался. Изображение сделалось более четким, но звук так и не появился. Я пробовал все новые комбинации и сосредоточенно крутил ручки настройки. Пока из коридора не донеслось имя сестры Беаты.
– И как тебе это только в голову взбрело? Зачем ребенку это знать?
Голос матери дрожал – она пыталась сдержать крик.
– Нет, – сказала она после короткой паузы. – Он стал меня расспрашивать. Почему ему нельзя было играть с Кейтлин и все такое… Хорошо-хорошо, верю. Ты ничего ему не рассказала. Но дала повод задуматься. Думаешь, ему от этого будет польза? Оставь парня в покое, Надин. И моего отца заодно.
Я подошел к двери, нервно перекатывая между пальцами две отвертки. Молчание. Я было подумал, что разговор окончен, но мать заговорила снова, уже спокойнее:
– Хорошо, да… Понимаю, ты не знала, что мы ему ничего не рассказывали. Теперь вот знаешь… Мы не видели в этом смысла. К нему иногда приставали с расспросами, это да, но он был еще маленький и не понимал, о чем речь. А если что-то спрашивал – я что-то отвечала, и его это устраивало. Он чувствительный мальчик, Надин. Я тебе уже говорила, могла бы это учесть… Да-да, все так. По сути, ты ничего и не рассказала. Забудем об этом. Не так уж все и страшно…