Кажется, она так удивилась, что потеряла дар речи, и я, к счастью, успел спокойно сказать:
– Я привез вам дров из запасов деда.
Последний раз так близко я видел монахиню на Рождество. На лоб ей спадала седая прядь – единственное доказательство того, что под чепцом действительно скрываются волосы. Края чепца колыхались на теплом ветру.
Отреагировала она совсем не так, как я ожидал.
– Это не твое дерево! – вскричала она. Подбородок ее дрожал, руки она неловко растопырила, словно у нее горели подмышки. – У тебя не было никакого права его рубить! Оно росло на общей дороге. А дрова твои мне не нужны!
– Зря ты это сделал, – сказала Кейтлин, когда я через полчаса отыскал ее у пруда. Она стояла в воде по щиколотку и, говоря, заходила все глубже и глубже. – Конечно, она не примет дрова. И из рук твоего деда не приняла бы. Он ведь никогда не приносил ей дрова. Она находила их – чувствуешь разницу?
– Я всего лишь хотел помочь.
Реакция монашки меня все-таки сильно задела.
– Знаю.
– И дело даже не в дровах. Она взвилась из-за того, что я срубил то дерево. А мозгов, чтобы заметить – дрова-то не сосновые, – у нее не хватает.
Кейтлин медленно повернулась ко мне, чуть разведя руки для равновесия. Вокруг ее лица вилась мошкара.
– Она просто разозлилась. Понимаешь, эта сосна ее как бы охраняла. Она стояла между ней и домом твоего деда. Теперь ее нет, и сестре Беате слишком хорошо вас видно.
– Да у нее крыша поехала! – рявкнул я и, услышав собственный голос, быстро обернулся на монастырь. Все было спокойно.
Кейтлин уже зашла в пруд по колено. Она нагнулась и пару раз провела кончиками пальцев по воде, словно расчесывая ее.
– Сестра Беата мне как бабушка, – сухо сказала она. – Она столько для нас сделала. Так что мы на многое закрываем глаза.
По ее тону я понял, что тема закрыта.
Кейтлин снова двинулась вперед, будто меня уже нет рядом, и внезапно со вскриком рухнула лицом в воду. Взметнулись брызги. Мощным баттерфляем она за несколько секунд достигла противоположного берега и, фыркая и откашливаясь, выбралась на сушу, оставив на мелководье след из черных облачков ила.
Я решил, что она про меня забыла, но ошибся. Не оборачиваясь, она крикнула:
– Ты дров-то наруби! А уж я наплету ей, что раздобыла их в другом месте.
К ВЕЧЕРУ мать вернулась. Нагрудный карман ее платья был набит долларовыми банкнотами. К багажнику вместо картин была привязана корзина с бутылкой шампанского, жареным кроликом в вакуумной упаковке и кексом. Я завидел мать издалека, из-за крутого подъема она шла пешком, и по походке было ясно, что настроение у нее хорошее.
– Американец! – принялась рассказывать она. – Картины ему безумно понравились. Решил, что возьмет все три, еще до того, как я назвала цену. Ну я и подумала: была не была! Представляешь, он даже не торговался! Теперь мне не терпится их с толком потратить…
Она переоделась в другое платье, еще короче и цветастей. Показала мне доллары. Мы пересчитали их вслух за столом на террасе и принялись мечтать, что хотели бы купить. Радостное оживление не сходило с лица матери, пока мимо медленно не проехала машина.
– Черт подери! – воскликнула она, провожая ее глазами.
Я не понял, что привело ее в смятение. Машину эту я раньше не видел. Гостей мы вроде бы не ждали. Водитель, видно, ехал в Лоран-ан-Гатин, как и многие по этой дороге.
– Что такое?
– А если они это увидят? Только стемнеет – и они тут как тут! Куда же спрятать деньги?
– Ты о чем?
– Арабы! Лезут буквально в каждый дом! В нижнем городе от них спасенья нет. Даже белье с веревки снимают! – почти шепотом объяснила мать.
Она прикрыла деньги обеими руками и вновь оглянулась на дорогу.
– Мама! – раздраженно сказал я.
– А что если они заявятся, когда мы дома? Вдруг у них ножи?
Она схватила деньги и побежала внутрь, поджав плечи, словно ожидая, что вот-вот пойдет дождь. На пороге она захихикала и помахала рукой.
– Эй, давай не отставай, а не то придет бабай! – пропела она и скрылась в доме.
Позже вечером я решил над ней подшутить. Спустился вниз в пижаме, натянул на голову балаклаву деда и взял фонарь, висевший над кухонной дверью. Час стоял довольно поздний, около одиннадцати, но на кухне было неожиданно светло от луны. Я широко распахнул дверь, погремел стульями и стал ждать.
Через пару секунд она уже стояла в свете фонаря, в длинной футболке и с секачом в руке. Я тут же рассмеялся, чтобы ее успокоить. Меня позабавило, что она забрала секач с собой в спальню. Хотя вообще-то мне стало не по себе: босая, с распущенными волосами, мать выглядела совсем беззащитной.