– Эй, давай не отставай, а не то придет бабай! – рассмеялся я. Думал, она облегченно выдохнет.
Но мать все не могла успокоиться. Ее то и дело била дрожь. Бледная как мел, она была попросту не в себе, и я просидел с ней далеко за полночь, занимая разговором. Поначалу болтали о всяком-разном, потом перешли на деда.
– Это все дом, – она показала на стены гостиной.
Чтобы не приманивать комаров, я зажег только торшер и настольную лампу с абажуром, они давали приглушенный свет. За окнами дул сухой ветер, а деревянные ставни открывались и закрывались, словно в нерешительности. Скрип петель отчего-то напоминал крики ночных птиц.
– Он изменился.
– Что значит изменился?
– Он нас больше не защищает.
– Можно установить сигнализацию.
– Нет, – сказала она, потирая плечо. – Это не поможет.
Ее глаз я не видел – торшер стоял у нее за спиной. Ко мне были обращены две черные впадины. Мать слегка наклонила голову, словно прислушиваясь к звукам, доносившимся из кухни и со второго этажа.
– Я здесь выросла, понимаешь? Этот дом полон воспоминаний.
– Но ведь так было всегда? – спросил я беззаботным тоном.
Налил третий стакан ликера из желтой бутылочки деда и вложил стакан ей в руки. Я был готов на что угодно, лишь бы загладить вину за свою дурацкую шутку.
– В этом году все иначе, – сказала она. – Совсем иначе.
– Из-за того, что деда больше нет?
– Из-за россказней. Из-за того, что люди болтают… из-за всяких сплетен. Здесь много чего произошло, Лукас. Ты и не догадываешься. Все уже в прошлом, только недоумки об этом вспоминают. Но теперь, после его смерти, все началось по новой.
– И все-таки почему мне нельзя об этом знать?
– О чем?
– Обо всем. О том, что произошло. Никто мне ничего не объясняет.
– Да я бы тебе рассказала – все от начала до конца… если бы сама знала наверняка. Но версии не сходятся. Я всегда верила словам твоего деда, а остальное считала слухами.
– Расскажи мне его версию.
Мать на несколько секунд зажмурила глаза, словно пытаясь подавить приступ мигрени.
– Пожалуйста! – настаивал я.
– Не могу.
– Почему?
– Я запуталась.
– Из-за того, что я тебя напугал?
– Из-за дров.
– Дров?
– Которые он оставлял у стены. Для сестры Беаты. Это непонятно. Это полностью меняет дело.
Она налила себе ликеру доверху, медленно и сосредоточенно, но под конец рука у нее дрогнула. Желтая, как моча, жидкость протекла между пальцами и закапала на пол.
– Ей не хватало дров на зиму.
– Знаю, – сказала мать, откинув голову.
Она размяла занемевшие ноги и снова скрестила их. Двигалась она неуверенно. Я отодвинул бутылку подальше, но она заметила это и забрала ее себе.
– Или он таким образом перед ней извинялся? – спросила мать, высоко вздернув брови.
В ее взгляде было что-то театральное. Она сделала пару глотков, прочистила горло, словно готовясь начать рассказ. И начала – только не тот, которого я ждал. Повторила давно мне известное – как она росла здесь, в этом доме, вдвоем с отцом, как все в городе знали ее. И как время от времени ее останавливали на улице, чтобы рассказать истории, которых она напрочь не понимала.
Не надо было ее перебивать, знаю, но я не сдержался:
– Истории про деда и сестру Беату?
Что было тому виной – мои слова или просто-напросто ликер, попавший не в то горло? Так или иначе, материны глаза наполнились слезами. Я не стал ее утешать – я с изумлением рассматривал эту женщину, которая на моей памяти не пролила ни слезинки. Мать казалась мне человеком веселым и оптимистичным, порой до легкомыслия: ее напрягали проблемы и печали окружающих. Когда атмосфера накалялась, она принималась дарить цветы, которые выращивала в маленьких глиняных горшочках на террасе. Обсуждать сложности ей и в голову не приходило, хорошенько выплакаться – тем более.
Не в силах найти подходящие слова, я показал на полную луну и заметил, что здесь она кажется намного больше, чем у нас в городе. И с опозданием понял, что машу рукой, в которой все еще зажата балаклава. Но мать не обратила на это внимания. Краем глаза я видел, что она старается скрыть слезы. Наверное, думала, что в полумраке их не видно, хотя как раз в темноте, при скупом свете, отбрасываемом лампами и луной, они блестели ярче.
– Я с ней сегодня разговаривал, – сказал я, надеясь увести разговор в другую сторону – от прошлого к настоящему, к этой комнате, этому лету и долларам у нее в сумочке.
– Правда?
– Точнее, говорила она, я слушал. Она взъярилась из-за той сосны, что я повалил.