— А это не одно и тоже? — пока до моего горе шпиона доходит, что мы, блядь, вообще, оказывается, не туда ехали, я обращаю внимание на быстро меняющийся пейзаж за окном внедорожника, мы уже даже не в саванне, мы, сука, в пустыне.
— Демиен, напомни мне больше не пускать тебя за руль, — что я говорила про жару в тени? Я не просто вспотела, моё платье уже давно прилипло к телу, не говоря уже об одеянии монахини, не терпится снять этот головной убор. Я сейчас даже налысо могла бы постричься, лишь бы не так жарко было. Бедный Хю, как он там? Я его чуть не придушила, пока он меня перекрашивал обратно в брюнетку. Видите ли, рыжая я ему казалась менее злой.
Мои мысли сбиваются, когда мы резко тормозим. И теперь мне становится по-настоящему страшно. Просто вооружённые повстанцы одно, но совсем другое — видеть огромных вооружённых людей на величественных животных. Это Туареги, кочевники пустыни. Пытаюсь вспомнить ту малость, что я о них читала. Они живут при матриархате, кажется, и у их мужчин принято закрывать лицо, даже когда они едят и спят. И это все мои знания о них. Но они завораживают. Когда нас выталкивают из машины, я замечаю, что их не меньше сорока человек, и похоже главный у них тот, кто восседает на чёрном коне, потому как наш уже беззубый захватчик обращается к нему. Тот то и дело смотрит на нас, то есть он поворачивает голову в нашу сторону. Он на столько низко опустил свой головной убор и на столько натянул лицевой платок, что глаз не видно. Закончив разговор, беззубый подходит к нам и обращается к Эмилю. Затем тот сообщает нам весьма ужасную новость.
— Вы, С. Отец, им не нужны, а вот её они покупают.
— Нет, не в коем случае, — Демиен кричит, он обращается к всадникам в синем:
— У нас есть золото. Мы дадим вам золото. Только отпустите её, возьмите меня! — я совсем забыла про тотем, подделку. Похоже, наши захватчики прекрасно поняли каждое его слово и наставили на нас оружие. Что-то по-прежнему говоря на своём языке.
— Он говорит, что золото принадлежит им, как и вы, — пока мы обдумываем в какой мы попе оказались, тот главный всадник снова зовёт к себе беззубого.
После наш Эмиль сообщает новость. Они купили нас троих. И теперь мы отправляемся с ними. Ну отлично, только вот лишних коней у них что-то не приметила, ну не то чтобы я умела верхом ездить. Вот так вот, а я-то думала что хуже быть не может.
— Будем идти пешком? — даже не знаю, к кому обращаюсь, пытаясь одновременно помочь Демиену стоять на ногах и дать ему попить от предложенной нам фляжки. — Не думаю, что он в состоянии ходить, — но все по прежнему молчат. Да что, блядь, такое. Я начинаю злится, но Демиен дергает меня за рукав паллия, напоминая мне, что я монахиня: добрая и чуткая особа.
— Прости, — я снова пробую, — Боюсь С. Отец не в состоянии идти пешком, — и я даже не успеваю докончить предложение, когда к нам подходят двое всадников, они молча перекидывают Демиена и Эмиля на лошадей, словно те не люди, а мешки с картошкой. — Вы делаете ему больно! — но они не слушают, двигаются в перед, я же следую за ними, не замечая, как подходит ко мне их главный всадник. Он, склонившись, хватает и поднимает меня вверх.
— Перебросьте ногу, — слышу низкий, хриплый голос с лёгким акцентом, слишком впечатленная, чтобы не послушаться его, я перекидываю правую ногу через спину лошади, но мне кажется, что сейчас свалюсь в другую сторону и потому я вцепляюсь в густую гриву обеими руками. Широкая мантия сбивается, открывая взгляду мои бедра и белую материю платья, и я пытаюсь одернуть ее, чтобы прикрыть хотя бы колени. Но получаю лёгкий шлепок по руке и в шоке замираю. Ничего, думаю, попытаюсь снова чуть позже, мой разум говорит не злить его. Но то, что он позволяет себе, бесит меня куда сильнее. Всадник ставит свою огромную загорелую руку на моё бедро и чуть сжимает пальцы. Мой разум испытывает отвращение, но, похоже, моё тело не в курсе, судя по мурашкам, что я покрываюсь. Какого чёрта? Я хватаю его руку в попытке скинуть, но мне не удаётся, он только сильнее сжимает пальцы, теперь причиняя боль.
— Я вообще-то, монахиня, и вы сгорите в аду, за ваши действия, — я жду ответа, прекрасно зная, что мы говорим на одном языке, но всадник касается моего уха сквозь тонкую материю головного убора.
-Шшш, — и это всё. Я молчу, лошадь неспешно бредет вперёд. Но через пару метров, он всё же прикрывает мои ноги с синей накидкой, снова ставя руку на бедро. Жара становится не выносимой по мере того, как солнце поднимается всё выше, и когда я думаю, что растаю окончательно или умру от обезвоживания и боли между ног от долгой поездки верхом, впереди появляются очертания поселения: домов и пальм. А вскоре становятся слышны и голоса взрослых и детей.