Да и дочь наместника, если она полюбила его, то наверняка полюбила не как его самого, а как сына повелителя, перед которым склоняются многие народы.
Тогда король гепидов и решил убить Марцеллину, назло Эллаку, но и подумал ещё, что этим вызовет раздор между отцом и сыном и посеет семена ненависти между гуннами и римлянами, проживающими здесь... Хотя и понимал Ардарих, что гибель дочери наместника не произведёт сильного впечатления; разве что это сравнительно с тем, как если бы в пруд, заросший ряской, упал камень... Поначалу бы ряска раздвинулась, а потом снова замкнулась над канувшим на дно камнем. Но его всё-таки бросит он, Ардарих!
Вот таким образом можно, оказывается, успокоить себя... Далее Ардариху не составляло труда выследить Марцеллину, переодеть в лохмотья своих людей и покончить с ней.
Поначалу Аттила взъярился на Эллака, как будто бы он явился причиной гибели дочери наместника. Но отец очень любил старшего сына и мог простить ему и не это... Он лишь заставил Эллака поехать к наместнику Рима и сказать ему, что в убийстве Марцеллины нет никакой его вины.
Но, как вы помните, в юрте тогда находился и казначей Аттилы Орест. Будет интересно узнать и его мысли в тот момент.
Ещё раньше, как только повелитель принял кольцо от римской Августы, пообещав ей свою защиту, Орест тогда прикинул, что теперь гуннам придётся воевать сразу против двух империй... Сумеет ли повелитель одолеть, казалось, неодолимую силу?
И с тех нор начала зреть у Ореста задумка, как бы урвать хотя бы частичку того несметного сокровища, которым владеет Аттила? Ведь, кстати, сам он даже не заметит, что исчезла лишь малая часть... «Он, конечно, проверяет свои богатства, но я в приходной и расходной книгах так всё распределю, что комар носа не подточит... — подзуживат себя на отчаянный проступок Орест. — А если победа будет за Аттилой?! Что мне делать тогда с моей утайкой? А ничего... Аттила не вечен, он старше меня, а я ещё молод; не станет его — тогда и начну эту утайку расходовать...»
Вот так и вызревало у Ореста желание украсть хотя бы малую толику сокровища своего благодетеля. Малая толика, если считать её по отношению ко всему богатству, а на поверку она окажется очень большой... Вот она, человеческая благодарность!
И когда Эллак пошёл к выходу из юрты, Орест, глядя ему вослед, именно в этот момент окончательно укрепился в мысли: «Украду!»
И думается, это тоже произошло под впечатлением принародной похвалы Эллаку; хоть Орест и считается почти братом, а повелителю сыном, но такой похвалы ему вовек не дождаться. Так лучше о себе позаботиться загодя.
Затем повелитель и собравшиеся, подумав и зная, что второй сын короля вестготов в Голосе не совсем в ладах с отцом, решили послать к Теодориху Второму посла с письмом от Аттилы, в котором он обещал своё тайное покровительство. Это придаст сыну Теодориха-старшего в нужное время и при благоприятно сложившихся в будущем обстоятельствах уверенность в борьбе за власть.
Письмо такое было написано, и его поручили отвезти Приску, но так, чтобы он неузнанным и под большим секретом от короля вестготов передал это письмо Теодориху Второму.
Объяснение в любви капитана и её спасителя надолго выбили Рустициану из прежнего жизненного равновесия, но после долгих раздумий она, в конце концов, пришла к твёрдому убеждению уйти в монастырь, тем более что ей посоветовал это сделать и епископ Сальвиан.
Стараниями епископа и короля Теодориха монастырь открыли за год до приезда в Толосу из Карфагена Рустицианы, собственно, это стал первый арианский женский монастырь в Аквитании, и хитрая бестия Сальвиан предвидел немалую материальную выгоду, если бы Рустициана постриглась в монахини. Дочь свою король вестготов очень любит, рассуждал епископ, и тогда он ещё больше пожертвует на содержание монастыря. А в монастыре у Сальвиана имелись прямые интересы — настоятельница мать игуменья Олимпиадора является возлюбленной епископа.
Смущало Рустициану, что монастырь арианский, но епископ и игуменья пошли даже на то, чтобы для дочери короля установить особую службу, для чего будет приспособлена малая церковь. Рустициана тогда и согласилась, так как сразу замыслила обратить в истинную веру других инокинь, заблудших, по её мнению, в ереси. Рустициана как бы сразу увидела своё высокое предназначение: она в монастыре не просто станет проводить свои однообразные дни до своей кончины, а заниматься великом делом — делом спасения душ...