— Аркаша! Жив-здоров! — обнял он меня с подчеркнутой сердечностью, но взгляд его уже скользнул по кабинету, по сейфу в углу, по столу.
Разговор начался с воспоминаний, с расспросов о делах. Его дела были скверны — работал где-то в снабжении, «на углях», как он выразился, еле сводил концы с концами. Потом, будто невзначай, он поинтересовался:
— А ты, я слышал, все свою коллекцию пестрых бумажек пополняешь? Не бросил увлечения?
Я насторожился. Коллекционированием я не кичился, знали о ней единицы.
— Бросить? Нет, — ответил я осторожно. — Это единственное, что спасает нервы. Время не простое, сам понимаешь. А тут — отдушина.
— И дорогое увлечение, — вздохнул Лаврентий, беря со стола пресс-папье и рассматривая его на свет. — Особенно теперь, когда настоящие раритеты на вес золота. Должно быть, знатоков и покупателей на такой товар в твоем кругу хватает?
Вопрос повис в воздухе, простой и вместе с тем неестественный. Зачем ему? Денег занять? Но просить он не торопился.
— Есть некоторые знакомые, — сухо признал я. — В Петрограде, за границей. Люди с деньгами и страстью. Почему спрашиваешь?
Лаврентий положил пресс-папье на место. Подошел к окну, спиной ко мне, глядя на санный путь внизу.
— Потому что есть одно дело, Аркаша. По маркам, — он обернулся, и хитринка в его глазах сменилась чем-то жестким, деловым. — Дело серьезное. Выгодное. И… тихое. Требует человека с твоими связями и с твоей… осторожностью. Но здесь говорить нельзя.
Он посмотел на меня, оценивая реакцию.
— Встретимся вечером. Знаешь «Якорь», трактирчик у Курского вокзала? В восемь. Там и поговорим. Как в старые времена.
Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. И уходя, он снова бросил взгляд на сейф. Будто уже знал, что внутри лежит не только альбом с «Голубым Маврикием».
«Якорь» у Курского вокзала был не трактиром, а пристанью для отребья. Воздух густой от махорочного дыма, запах щей и дешевого самогона. Мы сели в углу, за столом с липкой, иссеченной ножами столешницей. Лаврентий заказал водки, выпил сразу, без закуски, будто для храбрости.
— Слушай, Аркаша, — начал он, понизив голос и наклонившись через стол. Глаза его блестели в свете коптилки. — Ты человек с положением. В Наркомпути, связи… И у тебя есть эта твоя слабость, про которую знают кое-кто из нужных людей. Это можно обернуть. Не для себя, понимаешь? Для дела. Для голодающих детей, черт возьми, если хочешь пафоса.
Я молчал, давая ему говорить. Чувство, похожее на тошноту, уже начало подниматься где-то под ложечкой.
— Вот смотри, — он оглянулся и вытащил из-за пазухи потрепанный блокнот, быстро набросал на листке схему. — Есть у тебя в подчинении, ну или в сфере влияния, учреждение с почтовыми функциями? Хоть какое-нибудь управление связи в глухом уезде? Губернском, что ли, исполкоме?
— Может быть, — скупо ответил я.
— Отлично. Там есть свой бланк, своя печать? Есть. Значит, может быть и своя… служебная марка. Ну, для внутренней переписки, для пакетов особой важности. Так? Мы уговариваем тамошнего начальника связи — человека, понятное дело, преданного делу революции, но не чуждого материальных стимулов — выпустить такую марку. Мизернейший тираж. Скажем… сто экземпляров.
Он посмотрел на меня, ища понимания. Я кивнул, чтобы он продолжал. Сердце начало стучать глухо и тяжело, будто предчувствуя тот самый приступ, что свалит меня позже на шоссе.
— Выпускаем. После чего, — Лаврентий ударил пальцем по столу, — собираем комиссию. Из самых уважаемых, неподкупных товарищей на местах. Убеленных сединами старых большевиков, скажем. Или героев труда. При них, с соблюдением всей формальности, девяносто девять марок — торжественно уничтожаем. Причина — брак печати. Сжигаем в пепельнице. И составляем акт. С подписями, печатями. Акт об уничтожении всего тиража.
Он сделал паузу, дав мне осознать изящество аферы.
— Оставшаяся марка, естественно, остается. У тебя. Известие об этой уникальной операции, об акте, мы через надежные, конфиденциальные каналы пускаем в филателистическую среду. И в Петрограде, и, главное, — за границу. Понимаешь? На рынке появляется абсолютно легитимная, документированно редкая вещь. Единственный уцелевший экземпляр служебной марки такого-то уездного Совета рабочих и крестьянских депутатов за 1919 год! Раритет исторический! За нее коллекционеры, эти чудаки, отдадут… — он выдохнул, и в его голосе прозвучала настоящая жадность, — отдадут очень много. Валютой. Золотом. Чего там только нет у этих нэпманов да заграничных буржуев.