И когда пришло время ехать на ту злополучную встречу на шоссе, где меня настиг Лаврентий со своим безумием, я почти чувствовал облегчение. Потому что физическая боль от его толчка и дикая хватка в груди были хоть каким-то, пусть страшным, но наказанием. Наказанием, которого я так отчаянно заслуживал. И которое, как я теперь понимаю, лежа здесь, едва не привело меня к последней черте.
Встреча состоялась в полупустой, промозглой чайной. Место выбрал Лаврентий — укромное, без лишних глаз. Я пришёл туда, чувствуя себя не продавцом, а ведомым на казнь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и убежать прочь от всего этого позора.
Сергей Владимирович Оболенский был уже там. Он сидел за столиком в углу, в том же скромном, но безупречно чистом костюме, что и до революции. Увидев меня, он привстал, вежливо поклонился. Его лицо было спокойным, лишь в глазах светился неподдельный, живой интерес. Лаврентий сидел рядом, изображая делового партнёра, но его нервные пальцы выдавали его.
— Аркадий Егорович, как я рад вас видеть, — мягко сказал Оболенский, пожимая мне руку. Его ладонь была сухой и тёплой. — Прошу, садитесь.
Мы сели. Лаврентий сразу же взял инициативу, начав говорить общими фразами о редкостях, о сложных временах для коллекционеров. Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Потом Лаврентий достал из внутреннего кармана небольшой жёсткий альбомчик и открыл его. Там, под тончайшим прозрачным листом кальки, лежала Она. Та самая марка ШУИКа. В свете керосиновой лампы она смотрелась… жалко. Грубоватый рисунок, чуть смазанная печать. Рядом с теми шедеврами, что были в коллекции Оболенского, это был пасынок.
Я глянул на марку и мне стало… стыдно. Что я делаю? Позор! Позор мне! Хотелось схватить марку и убежать отсюда прочь, но Лаврентий словно почувствовал мои эмоции, ткнул ногой под столом — мол, сиди да помалкивай!
Сергей Владимирович надел пенсне, поднёс альбомчик ближе к свету. Он долго и молча рассматривал марку, поворачивал её под разными углами. Я видел, как его тонкие брови чуть приподнялись. Он видел. Конечно, видел! Он, знаток высочайшего класса, не мог не заметить кустарщины, свежести краски. Я приготовился к тому, что он встанет и уйдёт, бросив нам с Лаврентием презрительный взгляд.
Но он не ушёл. Он медленно опустил альбом на стол и снял пенсне.
— Любопытно, — произнёс он задумчиво. — Совершенно любопытно. Качество исполнения, конечно… провинциальное. Но в этом, знаете ли, есть своя прелесть. Отпечаток эпохи. И главное — история. Вы говорите, весь тираж уничтожен? Официально?
— Официально, — подтвердил Лаврентий. — Есть акт. При свидетелях. Все документы предоставим. Этот экземпляр — единственный, сохранённый для истории. По счастливой случайности он оказался в наших руках.
Оболенский кивнул, его взгляд снова скользнул по марке. И тут в его глазах я увидел не разочарование знатока, а нечто иное. Азарт охотника за уникальным. Ему была важна не идеальная полиграфия, а сам факт: УНИКАЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. Раритет, которого нет ни у кого. Даже если это раритет из грязи и страха. Для настоящего коллекционера это иногда важнее безупречного качества.
— Да, да… единственный экземпляр, — повторил он, и в его голосе зазвучали нотки того самого восторга, с которым он когда-то показывал мне «Маврикия». — Это… это настоящая находка. Живой документ нашего безумного времени. Аркадий Егорович, вы предлагаете мне кусочек истории. Пусть и не самой парадной её стороны.
Он взял альбомчик в руки ещё раз, почти с нежностью.
— Я готов приобрести её. Назовите вашу цену.
Лаврентий выпалил сумму. Она была… скромной. Не в тысячу раз меньше, чем он сулил мне в своих фантазиях, но вполне ощутимой. Однако для настоящего раритета такого уровня — просто смешной. Я ждал, что Оболенский начнёт торговаться, что он скажет: «За эту мазню? Да вы шутите!»
Но Сергей Владимирович лишь задумчиво покачал головой.
— Цена… цена разумная. Учитывая обстоятельства. — Он посмотрел на меня. — Вы согласны, Аркадий Егорович?
Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Мне было стыдно даже за эту «разумную» цену.
И тут произошло нечто неожиданное. Лаврентий, который всегда жаждал золотых гор, вдруг… согласился. Просто кивнул.