Он не стал оглядываться снова и не побежал. Победа — показать, что не заметил. Иван Павлович просто ускорил шаг. Обошел улицу, свернул к домику Степановых и мимо него окольными только ему известными путями вернулся к больнице. Понял — оставлять сейчас Зарудного и Аглаю опасно.
В приёмной было тихо. Аглая сидела у стола, склонившись над журналом, и вздрогнула, увидев его.
— Иван Павлович? Вы вернулись… Что-то забыли?
— Да… забыл. Платок свой, — рассеяно кивнул доктор. — Как больной?
— Я только что померила давление у Аркадия Егоровича. Всё пока держится. Но он какой-то беспокойный, мечется. Дала ему успокоительное. Сама вот, журнал заполняю.
— Хорошо. Я пойду, проверю его. Заодно и платок заберу.
Он шагнул в коридор. Дверь в палату Зарудного была прикрыта. Слишком тихо. Не слышно было ни тяжёлого дыхания, ни стонов. Тишина была густой, вязкой, неестественной.
Он толкнул дверь.
Картина, открывшаяся ему, врезалась в сознание с чёткостью кошмара.
У кровати, спиной к двери, склонился человек в темном пиджаке. В его руках, прижатая к лицу Зарудного, была большая больничная подушка. Ноги Зарудного в слабой агонии судорожно дёргались под одеялом, бессильно шаркая по простыне. Всё происходило почти беззвучно.
«Вот почему Аглая ничего не услышала», — пронеслось в голове у Ивана Павловича с ледяной ясностью.
Он не крикнул. Время для крика прошло. Вместо этого выхватил пистолет из-за пояса и выстрелил. Полумрак палаты не дал точно прицелиться, и пуля пошла выше.
Фигура у кровати резко обернулась. Иван Павлович не сомневался — это был Лаврентий. Его лицо, искажённое нечеловеческим усилием и концентрацией, на миг отразило шок, а затем — мгновенное, волчье решение. Он отшвырнул подушку, и рванул к окну. Одно движение — и рама с дребезгом распахнулась, впуская в палату предрассветную свежесть.
— Стой! — рявкнул Иван Павлович, вскидывая пистолет.
Лаврентий конечно же не послушался. Прыжок — и бегство.
Иван Павлович выстрелил еще раз. Оглушительный грохот разорвал больничную тишину. Стекло в окне звонко осыпалось. Но Лаврентий уже был вне пределов досягаемости, лишь пола его пиджака мелькнула в сером полумраке.
Иван Павлович не стал преследовать. Он бросился к кровати. Зарудный лежал без движения, лицо синевато-багровое, рот полуоткрыт, глаза закатились.
«Асфиксия. Остановка дыхания. Секунды решают».
Он запрокинул голову больного, оттянул челюсть. Нет дыхания. Пульс на сонной артерии — слабый, нитевидный, но есть! Сердце ещё билось.
— Аглая! Сюда! Немедленно! — крикнул он.
Принялся делать искусственное дыхание. Рот в рот. Глубокий выдох, наблюдая за подъёмом грудной клетки. Раз, два. Потом ритмичный, сильный нажим основанием ладоней на грудину. «Тридцать нажатий, два вдоха». Врачебный автоматизм победил панику.
Аглая влетела в палату, замерла на пороге, увидев разбитое окно, доктора, делающего массаж сердца безжизненному телу, и валяющуюся на полу подушку. В её глазах застыл ужас, но годы работы взяли верх. Она бросилась помогать, угадывая действия.
— Массаж сердца! Да, вот так! — бросил ей Иван Павлович.
Казалось, прошла вечность. На самом деле — минуты. И вдруг тело Зарудного вздрогнуло. Раздался хриплый, свистящий, невероятно долгожданный вдох. Потом — мучительный, надрывный кашель. Его веки затрепетали.
— Дыши, — сквозь зубу прошипел Иван Павлович, продолжая ритмично давить на грудину, помогая сердцу гнать кровь. — Дыши, чёрт тебя дери, дыши!
Глаза Зарудного открылись. Они были мутными, полными животного ужаса и непонимания. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Цианоз медленно отступал от его лица, сменяясь смертельной бледностью.
— Аглая, строфантин, подкожно, сейчас же! — Иван Павлович наконец прекратил массаж, проверяя пульс. Он был слабым, сбившимся, но это был пульс. Жизнь, едва теплящаяся, возвращалась.
Когда Аглая сделала укол, а они с доктором уложили Зарудного, подложив подушки, чтобы облегчить дыхание, в палату уже сбегались перепуганные больные из тех, кто мог ходить.
— Ничего, — хрипло сказал Иван Павлович, глядя на Аглаю. — Грабитель. Пытался украсть вещи больного. Я спугнул, он выпрыгнул в окно. Все по кроватям.
Когда суета улеглась, Иван Павлович опустился на табурет у койки. Руки тряслись. Теперь тряслось всё. Зарудный смотрел на него. В его мутных глазах, помимо ужаса, появилось что-то новое. Не благодарность. Нечто более страшное — полное, безоговорочное понимание своей зависимости. Он был мёртв. Дважды за сутки. И оба раза этот человек возвращал его с того света.