— Все верно, Иван Павлович. И теперь этот инструмент у тебя. Это делает тебя самой большой помехой в их игре. И самой ценной мишенью. Лаврентий — лишь исполнитель, «боевик». За ним стоят те, кто хочет играть в большую политику с помощью этого штампа. Им нельзя, чтобы он всплыл у какого-то уездного врача.
— Что делать? — спросил Иван Павлович, глядя на друга. — Спрятать эту печать куда подальше?
Гробовский усмехнулся.
— Прятать? Нет, Иван. Прятать — значит признать, что мы — дичь, которую ловят. Мы не дичь. Мы теперь — приманка. И ловушка для них.
Иван Павлович насторожился.
— Что ты предлагаешь?
— Лаврентий знает, что печать была у Зарудного. Возможно уже знает, что Зарудный умер. Значит, логика подсказывает ему одно из двух: либо печать была при больном и её забрали врачи при оформлении тела (то есть, она сейчас в опечатанных вещах покойного), либо…
— Либо Зарудный успел её кому-то передать, — закончил Иван Павлович. — Мне.
— Именно. И если мы сразу начнём её прятать, мы лишь подтвердим вторую версию и сделаем тебя единственной мишенью. Нужно создать иллюзию, что печать пропала, и её ищет не только он, но и мы. Что она — ворох проблем, от которого мы сами хотим избавиться.
— Как?
— Работаем в два этапа, — Гробовский начал выстраивать схему на пальцах. — Этап первый: блеф и утечка. Завтра я официально, через бумаги, запрошу из Москвы дополнительные данные по Оболенскому. Создам шум. А ты, как главный врач, заявишь, что при описи вещей покойного Зарудного обнаружилась некая странная металлическая вещица, непонятного назначения. Ты, мол, не придал значения, сдал её вместе с прочим в опечатанный мешок.
— То есть мы даём Лаврентию надежду. Печать не ушла в неизвестность. Она здесь, её можно добыть. Он попытается её украсть из казённой палаты или из кабинета.
— Попытается. И мы его поймаем с поличным на краже казённого имущества. Мелко, но уже повод для задержания и допроса, — Гробовский вдруг глянул на Ивана Павловича очень серьёзно. — Но этот план-минимум очень и очень рискован.
План был запущен с утра следующего дня. Всё сделали по регламенту.
Иван Павлович провёл формальную опись вещей покойного Зарудного. В протоколе, среди прочего, рукой доктора была внесена строчка: «Металлический предмет цилиндрической формы с вырезанными изображениями, предположительно печать. Помещён в опечатанный пакет № 3».
В тот же день, во время обеда в столовой, Иван Павлович, якобы в сердцах, пожаловался:
— И зачем мне эти хлопоты с покойным-то начальником? То личные вещи какие-то странные опись составляй, то чекисты документы допрашивают… Вот ещё какую-то железяку непонятную в кармане нашли, печать, что ли. Теперь, гляди, Гробовский заведёт на неё целое дело, бумагомарания прибавится. Лучше бы она пропала, ей-богу.
Как и предполагал Гробовский, через два часа об «интересной железяке» начальника-покойника шептались в каждом углу. А к вечеру Гробовский действительно нагрянул с официальным запросом, потребовав показать ему «все изъятые у Зарудного предметы, особенно штамповального или печатного свойства».
Сигнал был подан: печать здесь, её не унесли, к ней есть интерес, но пока её не тронули.
Два дня прошли в напряжённом ожидании. Гробовский разместил в больнице двух своих людей под видом санитаров, а сам с Иваном Павловичем дежурили по ночам в маленькой комнатке за стеной ординаторской, откуда через незаметную щель в перегородке был виден сейф.
Лаврентий проявил выдержку профессионала. Никаких следов. Больница жила своей обычной жизнью: кашель в палатах, звон посуды, запах карболки.
Настала третья ночь. Иван Павлович уже начал сомневаться, клюнет ли волк на приманку. И тут, ближе к четырём утра, когда смена была самой уставшей, а темнота — самой густой, они его услышали.
Не скрип двери — её открыли мастерски. А тихий, едва уловимый звук, будто кошка ступала по линолеуму. Иван Павлович замер, прильнув к щели. В луче света от уличного фонаря, падающего в окно, он увидел тень. Невысокую, стремительную, знакомую. Лаврентий.
Тот двигался как призрак. Он обошёл стол, даже не взглянув на бумаги. Его цель была одна — старый, массивный сейф в углу. Замок на нём был простой, и Гробовский намеренно не стал его менять, лишь имитировал сложную пломбу из сургуча и шпагата, которую легко было сковырнуть.
Лаврентий проработал меньше минуты. Раздался мягкий щелчок. Дверца сейфа отворилась беззвучно. Он запустил руку внутрь, нащупал холщовый мешок, быстро развязал его. Пальцы выудили из груды вещей тот самый «металлический предмет цилиндрической формы». Конечно же это была не печать, а тяжелая латунная гильза от артиллерийского снаряда, которую Гробовский положил для веса и правдоподобия.