Слух был туманным, но от этого — ещё страшнее. Главная «утка» заключалась в том, что задержанный якобы рассказал про тайник с компроматом где-то в районе станции «Заринская».
Расчёт был на то, что хозяева Лаврентия не смогут проверить, врут он или нет. Но они не могут и игнорировать угрозу — вдруг он и вправду сломался и начал болтать? Или вдруг чекисты и вправду нашли что-то помимо него?
Игра началась. Теперь Гробовский и Иван Павлович сидели не в кабинете, а на станции «Заринская», в служебной будке путевого обходчика, которую Гробовский наскоро превратил в наблюдательный пункт. Они ждали, кто придёт проверять несуществующий тайник. Это была отчаянная ловушка, но иного выхода из тупика молчания Лаврентия у них не было.
Теперь всё зависело от того, насколько нервными окажутся те, кто прятался в тени.
Кабинет Гробовского тонул в сизой дымовой завесе и стопках неразобранных бумаг. Следователь, с красными от бессонницы глазами, пялился в стену, мысленно прокручивая безрезультатные допросы Лаврентия. Каменная башка. Тупик.
В дверь тихо постучали, она с каким-то виноватым скрипом приоткрылась. На пороге стоял старик. Дряхлый, одет скромно, с лицом, испещрённым морщинами глубже, чем колеи на просёлочной дороге. В руках он мял шапку, и пальцы его, кривые от работы и артрита, дрожали.
— Товарищ… начальник? — голос прозвучал хрипло, неуверенно, словно старик боялся, что его выгонят за сам факт своего появления.
Гробовский с трудом перевёл взгляд с призраков заговора на этого живого, но бесконечно мелкого с точки зрения государственных масштабов, человека.
— В чём дело, отец? Приёмные часы по личным вопросам — по средам.
— Это… это не личное, товарищ. Это… кража. — Старик сделал шаг внутрь. — Уж не серчайте, выслушайте… У меня… у меня икону украли. Николу Угодника. И ризу с неё, серебряную, што мать покойная… — голос его дрогнул и сорвался. Он беспомощно потёр кулаком запавшие глаза. — Всё погибло, всё… а это последнее… Всю ночь дверь на запоре была, а утром — взломана, и её нет. Ребятишки, говорят, по соседству, шпану видели…
Гробовский вздохнул, глубоко затянулся, папироса затрещала. Икона. Серебряный оклад. Деревенская драма в то время, когда решается судьба не какого-то там оклада, а, возможно, целых железнодорожных составов и стратегических грузов. Мелкое хулиганство на фоне государственных преступлений.
Он уже открывал рот, чтобы отделаться формальной отпиской или согнать старика на милиционера, но что-то остановило. Может, абсолютная, неподдельная горечь в старых глазах?. Или, может, профессиональный зуд, требовавший хоть какого-то, но конкретного действия после дней бесплодного допроса? А может, просто нужно было на минуту убежать от каменного лица Лаврентия в мир, где зло было простым и осязаемым?
— Ладно, — буркнул Гробовский, хватаясь за блокнот. — Садись. Как звать? Где живёшь? Подробно, давай, всё как было. Только без слёз. Слезами делу не поможешь.
Дело о пропавшей иконе старика Ефима Гробовский взял больше для очистки совести. Местный скандал, бытовуха. Икона «Николая Чудотворца» в серебряном окладе — всё, что осталось у старика от прежней жизни и погибшей семьи. Для Ефима — крушение мира. Для Гробовского — фон, на котором разворачивается настоящая война.
Но привычка к порядку и военная дисциплина заставляли его делать всё по правилам, даже мелочь. Он опросил соседей, осмотрел лачугу со взломанной дверью. В грязи у порога нашёл след сапога, грубый, но рядом — несколько мелких, босых следов. Вывод напрашивался сам: взрослый науськивал, дети лезли в щель.
Беспризорников в Зарном знали всех в лицо. Двое самых отпетых, братья Мишка и Гришка «Кособокие», сгинули как раз после кражи. Их нашли через день в полуразрушенной бане на окраине, где они пытались содрать серебро с оклада тупым гвоздём, безнадёжно испортив и дерево, и металл.
Когда Гробовский вместе с местным милиционером вошёл в баню, он ожидал увидеть дерзкие рожи. Вместо этого его встретили два испуганных, голодных саженца с огромными глазами полными животного страха. Увидев форму, они не стали убегать. Мишка, тот, что постарше, лет десяти, просто закрыл лицо руками и заплакал. Испугался. Гришка, помладше, прижался к нему, всхлипывая.
— Всё, хлопцы, — сухо сказал милиционер. — Ату. В тюрьму за расхищение народного добра. А то и к стенке.
Слово «стенка» подействовало на них как удар тока. Гришка вцепился в брата. А Мишка вдруг поднял на Гробовского мокрое, грязное лицо. В его глазах, помимо ужаса, мелькнула дикая, отчаянная надежда.