— То есть, ни в чем подозрительном не замечен?
— Да наоборот! Примерный семьянин…
— Ты еще скажи — «в связях, порочащих его, не замечен», — негромко рассмеялся Иван Палыч. — «Характер нордический, стойкий…»
— Характер, скорей, нудный, — Анну Львовна пригладил волосы. — А в связях действительно, не замечен. Вообще ни в каких. У него и друзей-то, похоже, нет. Даже приятелей…
Такой вот вышел разговор. Толком ничего не прояснивший. Эх, Бурдакова бы расспросить, уж тот-то в Кремле все про всех знает… А что? Неплохая мысль! Телефонировать, и… Не-ет! Разговор-то не телефонный. Лучше уж как-нибудь потом, в Москве.
Вечером вернулся Гробовский. Злой, как черт. Заглянул по пути в больницу — доктор как раз замещал Аглаю. Вышли, как водится, во двор, уселись под липой на лавочку…
— Ни черта с этим Веретенниковым не ясно! Прокуратура наезжает — на каком, мол, основании держим? Придется завтра отпускать.
— Так, может втихаря за ним последить?
— «Ноги» приставить? — чекист раздраженно махнул рукой. — Так у нас и специалистов таких нет. Ранешние все состарились, а кто и помер уже. Остальных в Москву переманили.
— Неужели, такая сложная наука?
— Архисложная, Иван! — Алексей Николаевич неожиданно засмеялся и вытащил портсигар. — Тут и внимание нужно, и интеллект, выносливость… И, не побоюсь этого слова — артистизм! Ну и город нужно знать, как свои пять пальцев. Веретенников — волк матерый! Ну, пущу я за ним своих парней — и что? Враз срисует. Ладно, придумаем что-нибудь. Снова будем на живца, на печать ловить…
Закурив, Гробовский устало вытянул ноги:
— Если Москва срочно эту чертову печать не затребует. А вот помяни мое слово, так рано или поздно и будет! Не наше это дело, не провинциальное. Тут — тайная организация, ту антисоветским заговором на десять верст пахнет! Я Дзержинскому телефонировал лично. Так что скоро завертится все!
Старый сыскарь оказался прав. Завертелось. Буквально со следующего дня! Возвращаясь к обеду в санаторий, Иван Павлович встретил на пути Анюту Пронину, та вприпрыжку бежала со станции — стройненькая, легкая, в красивом голубом платье.
— Ой, Иван Палыч, здрасьте! Вы к себе? А я вас провожу, можно? Все одно — по пути.
— Из города?
— Ага! В УКОМ комсомола ездила. Так, председатель наш, товарищ Нюра Резанович, сказала, что красивые платья можно комсомолкам носить. И даже нужно! Никакое это не мещанство. Из Москвы специальное разъяснение пришло. С печатью!
— Ну, наконец-то, озаботились! — рассмеялся Иван Палыч. — Как там, в городе?
— Суета! В исполкоме бегают все, как оглашенные! Какое-то большое московское начальство ждут… Говорят, все музеи проверять будут!
— Музеи? — доктор напрягся.
— Вот-вот, именно! А много ль музеев у нас? — девушка принялась загибать пальцы. — В городе — три. Художественный, железнодорожных рабочих и помещичьего быта… И у нас в школе — краеведческий. Только он еще незарегистрированный. Вот я и не знаю — считать или нет?
— Считать-то, наверное, можно… — задумчиво протянул доктор. — Только вот проверять его вряд ли будут. Раз уж незарегистрированный.
— Так ведь и хорошо же!
Большое музейное начальство… Вот и сработала одна из отправленных Конторским телеграмм! Интересно, кого прислал Варасюк? Впрочем, приедет Гробовский — расскажет.
Алексей Николаевич приехал из Зареченска необычно рано, сращу после обеда. Иван Палыч с супругой как раз прогуливались в рябиновой рощице — вот и встретились, да прогулялись, поговорили…
— Ох, Алексей… Какой-то вы нынче смурной, — покачала головой Анна Львовна. — Случилось что?
— Да так… по работе. В санаторий сейчас?
— Ну, да, на полдник, — искоса посмотрев на приятеля, доктор потер переносицу. — Кефир дают! А кое-кто — еще и соленый огурцы просит.
— Ну и я с вами пройдусь… Покурю на лавочке…
На лавочку приятели и присели, проводив Анну Львовну…
— Изъяли у нас печать, Иван Палыч! — закурив, пыхнул крепким дымом чекист. — Не на что теперь аферистов ловить. Веретенников пока сидит… но, я так полагаю, это тоже недолго.
— Печать изъяли… — сняв кепку, доктор пригладил волосы. — А кто? По какому такому праву? Это ж, я так понимаю, вещдок!
— Вещдок-то — вещдок, — кривовато улыбнулся Гробовский. — Но еще и, оказывается — вещь, представляющая высокую художественную ценность! Глянь вон, на бумаженцию…