— Поговори у меня! — прикрикнул милиционер. — Стоять молча!
Пожав плечами, мосластый послушно повернулся к автобусу. Из которого как раз вылез второй… Худой, осунувшийся, в старой потертой шинель образца еще царской армии…
Вылезая, он обернулся, сверкнув глазами — быстрыми, умными, с некой хитринкой.
Веретенников! — узнал Иван Павлович. Видать, привезли с допроса…
Похоже, в автозаке, кроме этих двоих, больше никого не было. Милиционер захлопнул заднюю дверь…
И в этот момент раздались выстрелы!
— Ложись Иван Палыч! — падая в траву, выкрикнул Ковалев.
Доктор проворно спрятался за машиной, выглянул…
Стреляли двое мордатых парней, прямо из коляски извозчика! Подъехав ближе, палили почти в упор из наганов. На козлах сидел такой же мордоворот.
Однако, милиционеры оказались не лыком шиты! Живенько залегли да принялись стрелять в ответ. Винтовка, это вам не револьверчик! Один из бандитов охнул, и схватившись за грудь, рухнул в коляску. Виля такое дело, кучер хлестнул лошадей… Миг, и коляска скрылась за углом.
На помощь милиции уже бежала тюремная смена.
Мосластый сидел на корточках и со стоном держался за бок.
— Доктора! Доктора! — опустив винтовку, громко закричал милиционер.
Иван Павлович тот час же бросился на зов:
— Ну, я доктор! Сейчас этого осмотрим…
— Этого-то — да… А второго?
— Второго? — растерянно переспросил доктор.
Веретенников лежал, нелепо раскинув руки, изо рта его вытекала кровь, широко распахнутые глаза недвижно смотрели в небо. Ясно было — никакая помощь ему уже не нужна.
Глава 18
Веретенникова отвезли в морг. Мосластого Иван Павлович осмотрел здесь же, в тюремной больнице, точнее сказать — в санчасти, которой заведовал старый седенький фельдшер, чем-то похожий на доктора Айболита. Доктор по опыту знал, что такие вот фельдшера частенько понимали в лечебном деле куда больше иных молодых врачей.
Тюремный медик, звали его Михаил Федорович Резников, держался с достоинством, без лишней суеты и подобострастия, кое, случается, вдруг нападает на многих при виде высокого начальства. У Резникова же было аж два начальства — тюремное и медицинское — может быть, именно потому фельдшер относился ко всему с истинно философским спокойствием.
— Терпим, терпим, гражданин Ермолайкин, — помогая доктору, успокаивал раненого Резников. — Не такая уж и страшная у вас рана. Повезло!
— Терпим, х-хо! Что я, терпила, чтоб терпеть?
Мосластый угрюмо хмыкнул и, верно, собирался зло сплюнуть на пол, да постеснялся, покосившись на фельдшера.
— Ну, вот и все, — забинтовав рану, усмехнулся Иван Павлович. — Пуля навылет прошла. Хорошо — с близкого расстояния стреляли.
— Я этим стрелкам безруким кое-что оторву! — Ермолайкин угрожающе почесал щетину. Все плечи и руки его, а так же грудь, в тех местах, где не росли волосы, были покрыты татуировками разной степени художественности и стиля. Три звезды, дева Мария с младенцем, плывущая к горизонту лодка…
Насколько помнил Иван Палыч из давних дружеских бесед с Гробовским, дева Мария с младенцем накалывали те, кто скитался по тюрьмам с юных лет. Звезды означали отказ сотрудничать с тюремным персоналом, а лодка с головой выдавала склонность к побегам.
К побегам, да…
— Ну, что, Михаил Федорович… — вымыв под рукомойником руки, доктор повернулся к фельшеру. — Думаю, стоит его в тюремной больничке подержать. Под вашим пристальным наблюдением. Перевязка раз в день, витамины…
— Витамины? — обрадовано улыбнулся раненый.
Улыбка у него, впрочем, была какая-то нехорошая, кривая, словно бы с подвохом.
— Витамины — это лафа! Яблочки давать будете? Или эти, как их… апельсины?
Склонив голову набок, Ермолайкин прищурил левый глаз. Так ж вот щурился и Владимир Ильич на заседаниях Совнаркома, только у Ильича все это выходило по-доброму, как говорится, «с веселым пришуром». Ермолайкин же — презрительно щурился… Как, кстати, и подслеповатый на оба глаза Троцкий.
— Витамины — внутримышечно, два раза в день, — пояснил Иван Павлович. — Ну, что же, идемте, ваших заразных глянем.
Да, да, идемте, — фельдшер подозвал санитаров. — Они здесь, в изоляторе. Рядом.
Изолятор — небольшая камера на четыре койки — располагался здесь же, по коридору. В решетчатое окно било жарким лучами солнце. На койках лежали трое. Два бородатых мужичка, чем-то неуловимо похожих друг на друга, и совсем еще молодой парнишка, худой, остролицый, с впалыми щеками и длинными каштановыми волосами.