Доктор вздохнул:
— Да так… мысли… Думаю, не в бандитском форсе тут дело. Вернее, не только в нем… Вот я перевязку делал… А Ермол возьми да и скажи — мол, поквитаюсь еще… ну, с теми, кто его подстрелил. Я так полагаю — он их прекрасно знает!
— Ну, вот! Конкуренты же. Ничего, сыскари уже носом землю роют. Найдут!
— ЧеКа еще…
— А вот ЧеКа — нет! — возразил Леонид. — Понимаешь, Веретенникова-то в обычный уголовный разряд перевели. Ничего политического не усмотрели. Так что он уже за милицией числился.
Иван Павлович заглянул в изолятор на следующий день. Все же нашел, выкроил время. Больной выглядел уже лучше… а через пару дней и вообще румянец на щеках заиграл. Братья Кротовы пошли на поправку куда раньше, и фельдшер перевел их из изолятора в обычную палату.
— Ну, вот, Володя, совсем другое дело! — убрав стетоскоп, обрадовано воскликнул доктор. — Скоро вас выпишем.
Липницкий грустно улыбнулся.
— И поеду я по этапу… как говорят, белым лебедем.
— Ну-у… это я уж не знаю, что вы там натворили, — развел руками Иван Павлович. — Мое дело — вылечить.
— Спасибо, доктор! — юноша поблагодарил, похоже, что вполне искренне.
И это было хорошо!
Потому как, кроме лечебного, имелось у доктора и еще одно дело… секретное. По настоятельной просьбе Феликса Эдмундовича, еще с марта месяца объединившего под своим началом две важнейшие в молодом государстве конторы — ВЧК и наркомат внутренних дел, нужно было попытаться разговрить пациента.
— Так, Владимир… — доктор вытащил медицинскую карту. — Давайте-ка уточним анамнез.
— Простите, что уточним?
— Ну, те места, где вы могли заразиться… — улыбнулся Иван Павлович. — Вот здесь написано… помещен в камеру для пересыльных. Кроме вас там были и братья Кротовы, а так же гражданин Ермолайкин и еще четверо.
— Да, все так, — подтвердил Липницкий. — Только я плохо всех помню. Ну, кроме некоторых… Ермол… ну, Ермолайкин и еще трое вообще своим углом жили, даже одеялами отгородились. В карты дулись, курили, травили байки… Я не особо прислушивался, у меня книжка была — Достоевский.
— Так-так… А четвертый?
— Да, мне показалось — он покашливал, — прикрыв глаза, припомнил больной. — Но, так, не очень-то сильно.
— А как его звали?
— Егор… Фамилия, кажется, Весняков или Вешников…
— Ну, это мы уточним… — Иван Палыч быстро записывал сведения в карточку остро отточенным карандашом.
— Вы прямо, как следователь! — вдруг хмыкнул Липницкий.
Доктор поднял глаза:
— Ну, а как же? Возможный источник заражения установить обязательно надо!
— Этак, в медицинском сыскное дело преподавать нужно! — весело рассмеялся больной.
— Значит… ну, пусть будет — Вешников…
— Он, знаете, тоже книжник, как я… У него Вальтер Скотт был, «Ивангое».
— Чита-ал!
— А у меня вот, «Бесы» Достоевского. Мы впечатлениями делились, потом поменялись книгами… И, знаете, даже Ермол с компанией нас иногда слушали! Ну, по вечерам. Даже просили своими словами пересказать!
— А как Ермол с вами держался? — как бы невзначай полюбопытствовал доктор.
Липницкий пожал плечами:
— Да, говорю же — своим углом… Он вообще-то на волю уже собирался! Скоро говорит, как птица, вылечу.
Как птица… Это человек, которому светило лет десять, как минимум! Откуда такая уверенность… Или… Или те мордовороты на извозчике — никакие не враги и не конкуренты! Сообщники! Подельники, замыслившие устроить своему пахану побег… Случайно сорвавшийся… А Ермола они ранили тоже случайно, в суматохе… Как и Веретенникова. Но, тому просто меньше повезло.
А что? Чем не версия? Пусть проверяют!
— Так… а что Кротовы? Они как с этим вашим… книгочеем?
— Тоже довольно близко общались. Бумагу на самокрутки выпрашивали! Кстати — и у меня. Вырви, говорят, листочки, что тебе, жалко? Вот ведь гады-то!
Любителя книжек Вешникова вскорости разыскали. Только вот рассказать он уже ничего не мог — умер в Ярославской пересылке.
Дом на окраине села Троицкого, в двадцати километрах южнее Москвы, утопал в зелени. Малина, красная и черная смородина, ломящиеся от плодов яблони и груши. Все это богатство охраняли от нескромных рук высокий забор с массными воротами и сидевший на цепи пес.
Когда-то эти земли принадлежали недоброй памяти помещице Дарьи Салтыковой, Салтычихе, за многочисленные убийства и издевательства над крестьянами лишенной дворянского звания и заточенной в монастырь.
Сию историю невольно вспомнил выпрыгнувший из коляски извозчика парень, здоровяк с круглым, битым оспинами, лицом. Вспомнил, поежился и, словно дикий зверь, хищно огляделся вокруг.