— Второй — его ученик. Некий Баринов… Кличка «Барин». То ли Леонид, то ли Петр… Он по-разному представлялся.
— Петр Сергеевич, — с деланным равнодушием дополнил доктор. — Петр Сергеевич Баринов. Преподавал на кафедре химии… не знаю, правда, где… Потом — эсер, бомбы, каторга… Работал провизором в аптеке Ферейна.
— Да-а… Именно там он и работал! — удивленно протянул Иванов. — А ты откуда знаешь?
— От фельдшера… Ну, от того, из Бутырки… Думаю, в аптеке должны адрес Баринова знать.
— Знают, — хмыкнув, Валдис похлопал себя по груди. — Адресок-то уже у меня в блокноте.
— Так что мы сидим? — заволновался Иван Павлович. — Едем же!
Чекисты переглянулись.
— И на каком основании мы его арестуем? — хмыкнул Шлоссер. — Сорока весточку на хвосте принесла?
— Не надо никого арестовывать, — доктор уже надевал пальто. — Я к нему зайду и поговорю.
— Что-что?
— Ну, приглашу на работу! Как представитель фармацевтической фабрики. Если он откажется и скажет, что работодатель у него уже есть… там дальше видно будет. Если у него в квартире лаборатория… Может, я что и замечу, я же медик! Даже специфический запах, который вам ничего не даст. Квартира у него отдельная?
— Там что-то типа студенческой мансарды. Под самой крышей.
— Ну вот! Так едем же!
— Ох, Иван Палыч! На авантюру толкаешь.
— Я просто зайду! Поговорю, посмотрю… А вы подстрахуете.
Все вчетвером поехали на наркомздравовской «Минерве» с водителем.
— Померанцев переулок, семь, — Иванов продиктовал адрес, словно таксисту. — Знаешь, где?
— А то! — тряхнув челкой, отозвался шофер. — Бывший доходный дом Мелетеных. Приметный такой, с мансардой…
— Да-да, с мансардою, да.
Машину плавно покачивало на узкой мостовой. Пахло паленой листвою и дымом. Позади вдруг послышался вой сирены! Водитель поспешно прижался к тротуару, пропуская красную пожарную машину с лестницей и помпой.
— Горит что-то! — высунулся в окошко доктор.
— Да видим, — Иванов отрывисто кивнул и пригладил растрепавшиеся волосы рукою.
Впереди, над крышами, рвался к небу огромный столб черного дыма! Иван Палыча вдруг охватили самые нехорошие предчувствия.
— Ну, все, приехали, — остановив машину, обернулся шофер. — Вон ваш седьмой дом. Где пожар на крыше!
Горели мансарды… И горели, надо сказать, здорово! Пожарные проворно разворачивали шланги…
— Такой взрывяга был! — переговаривались столпившиеся обыватели.
— Да уж, бабахнуло, так бабахнуло!
— Эвон, в соседних домах стека повылетали!
— Говорят, керосин там, на чердаке, хранили!
— Керосин? Да что вы, милейший! Судя по взрыву, больше на динамит похоже.
Заработала помпа. Из пожарный шлангов рванули вверх мощный водяные струи. Из парадного вдруг выскочил пожарный, подбежал к старшему, поправляя на ходу закоптившийся от дыма шлем:
— Лука Фомич! Вызывай милицию. Там труп обгорелый!
Глава 21
Октябрь 1919 года встречал Москву пронзительным, колючим холодом, не свойственным сентябрю. По булыжным мостовым кружили желтые листья, смешиваясь с мусором и обрывками агитационных плакатов.
Политическая жизнь билась неровным, тяжелым пульсом. Москва еще не отошла от потрясений, которые сотрясали страну еще совсем недавно. На вокзалах, забитых теплушками и мешочниками, было не протолкнуться. Говорили, что в вагонах едут не только красноармейцы, но и тиф — страшный спутник гражданской войны, косивший армии похлеще пулеметов. Сыпняк уже поднимал голову в губерниях, и медики понимали: если не остановить заразу сейчас, к зиме она выкосит и тылы, и фронт. Про «испанку» тоже чего много говорили, хотя и боролись с ней уже нещадно.
Из действующей власти многие кивали в одну сторону, где стоило искать помощи, особенно в вопросах медицины.
Иван Павлович Петров стоял у окна своего временного кабинета в здании Наркомздрава на Сретенке и смотрел, как дворник сгребает мокрые листья в кучи.
На столе за спиной лежали два документа. Слева — тезисы, набросанные его собственной рукой прошлой ночью, когда он не мог уснуть, ворочаясь на жёсткой казённой койке. Справа — официальная повестка, доставленная нарочным из Наркомздрава.
Спор, раздиравший сейчас ведомство, был ему хорошо знаком. Слишком хорошо. Он помнил ещё земские больницы, где старый фельдшер, учившийся «с руки», ставил диагнозы точнее иного столичного эскулапа. Но он помнил и другое — как в полевых лазаретах этой войны молодые мальчишки, едва умевшие отличить скальпель от пинцета, загубили сотни жизней, когда приходилось действовать быстро.