«Красные профессора» — их называли так за глаза, хотя некоторые действительно носили в петлицах маленькие красные банты, — кричали о мобилизации. О том, что фронт требует санитаров, что болезни косят армии быстрее пулемётов, что нельзя ждать три года, пока выучат идеального специалиста. «Давайте ускоренные курсы! Три месяца — и в окопы! Пусть учатся на месте, на живых!»
Их оппоненты, старые земцы, хмурили седые брови и цитировали Пирогова. Они говорили, что фельдшер, не знающий основ, опаснее любого врага. Что он не вылечит, а искалечит, занесёт заразу, поставит не тот диагноз. Что спешка в медицине всегда оборачивается братскими могилами.
Иван Павлович отошел от окна, сел за стол, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове всплыло лицо того солдата, с гангреной после неудачно наложенного жгута одним врачом. Мальчишка лет девятнадцати, умер в страшных мучениях. Жгут перетянул артерию, но фельдшер забыл его ослабить вовремя, и нога омертвела. «Учили же, — бормотал потом тот фельдшер, сам почти мальчишка, с трясущимися руками. — Учили, да я не понял… спешили очень».
Но он помнил и другое. Помнил, как сам, в восемнадцатом, в эшелоне с ранеными, делал перевязки сутки напролёт, пока не падал без сил. Если бы не те самые «недоучки», что помогали ему таскать носилки и держать инструменты, половина раненых просто истекла бы кровью, не дождавшись очереди.
Он открыл глаза и снова посмотрел на свои записи. На полях, карандашом, он набросал схему, которая родилась ночью. Не компромисс — выход.
Три уровня подготовки.
Первый — трёхмесячные курсы для санитаров-носильщиков. Их задача — не лечить, а эвакуировать, оказывать первую помощь под присмотром, распознавать симптомы, чтобы вовремя позвать старшего. Минимум теории, максимум практики в полевых условиях.
Второй — годичные курсы для фельдшеров, которые будут работать самостоятельно, но только в тыловых госпиталях или на второстепенных направлениях. Там, где есть время на консультацию и возможность перепроверить диагноз.
Третий — полный трёхлетний курс для тех, кто пойдёт в хирургию, в терапию, на сложные участки. Их нужно учить не быстро, а хорошо. Потому что именно они станут костяком, который будет держать всю систему.
Он знал, что этот план разозлит обе стороны. «Красные» скажут: «Мало, три месяца — это капля в море, нам нужны тысячи прямо сейчас!» «Земцы» возмутятся: «Как? Вы хотите пустить к раненым людей с трёхмесячным образованием? Это убийство!»
Но Иван Павлович верил, что это единственный путь. Разделить обязанности. Чётко очертить границы компетенции. Не делать из фельдшера хирурга, но и не оставлять раненого умирать без помощи только потому, что рядом нет профессора.
Он взглянул на часы. До совещания оставалось сорок минут.
Пора было собираться. Он сложил записи в папку, надел пиджак, пригладил волосы перед мутным осколком зеркала на стене.
За окном хмурое сентябрьское небо наливалось свинцом. Где-то далеко, на юге, решалась судьба Орла и Тулы. А здесь, в Наркомздраве, решалась судьба тех, кто будет спасать раненых в этих боях. Иван Павлович вышел в коридор и направился к залу заседаний. Час пробил.
Зал заседаний Наркомздрава помещался в бывшем купеческом особняке, и было в этом что-то символичное — роскошные лепные потолки, ещё помнившие свечные люстры, теперь освещались тусклыми электрическими лампочками, а вместо портретов хозяев жизни на стенах висели агитационные плакаты: «Чистота — залог здоровья», «Товарищ, мой руки перед едой!»
Народу набралось человек сорок. Сидели кто на стульях, кто на подоконниках, кто просто стоял у стен, подпирая косяки. Табачный дым слоился под потолком, смешиваясь с дыханием и запахом сырых шинелей. Половинки столов были сдвинуты в длинный ряд, покрытый зелёным сукном, во многих местах протертым до дыр.
За этим столом, лицом к собравшимся, сидели главные действующие лица.
Николай Александрович Семашко, нарком здравоохранения, выглядел усталым до крайности — мешки под глазами, седина в рыжеватой бородке, но взгляд острый, цепкий, начальственный. Он курил папиросу за папиросой и делал пометки в блокноте химическим карандашом.
Справа от него расположился товарищ Гольдман, представитель «красных профессоров». Маленький, вертлявый, с клинообразной бородкой и вечно бегающими глазами за стёклами пенсне.
Слева, напротив, восседал профессор Верейский, классический земский врач старой закалки. Огромный, грузный, в сюртуке, который помнил ещё университетские времена, с окладистой седой бородой и тяжелым, немигающим взглядом. Рядом с ним нервно теребил бородку доктор Богоявленский, его вечный спутник и единомышленник — сухой, желчный, с вечно недовольным выражением лица.