Гольдман нахмурился, забарабанил пальцами по столу. Верейский, напротив, подался вперёд, слушая с напряжённым вниманием.
— Я предлагаю не выбирать. Я предлагаю разделить. — Иван Павлович положил на стол свои записи. — Три уровня. Первый — трёхмесячные курсы санитаров-носильщиков. Их дело — эвакуация, первая помощь под контролем, гигиена. Не лечить, а помогать лечить. Второй — годичные курсы для фельдшеров, которые будут работать в тылу, где есть время на консультацию. И третий — полный курс для тех, кто пойдёт в хирургию, в терапию. Три года минимум. А лучше — пять.
Он замолчал, давая словам осесть.
— У нас нет времени ждать идеальных специалистов. Но у нас нет права убивать людей невежеством. Этот план — не компромисс. Это единственный способ выжить. И фронту дать людей, и школу не угробить.
В зале повисла тишина. Потом Верейский медленно, тяжело поднялся. Он посмотрел на Петрова долгим, изучающим взглядом. И вдруг — совершенно неожиданно — поклонился. Легко, едва заметно, но поклонился.
— Я, знаете ли, — прогудел он, — привык к мысли, что молодые (он сделал ударение на этом слове, давая понять, что для него Петров — всё ещё молодой) только ломать умеют, а не строить. Но вы… вы, батенька, удивили. Это дело говорит. Толковое дело.
Гольдман нервно заёрзал, но промолчал. Богоявленский скрежетнул зубами в последний раз и замер. Коршунов на подоконнике коротко, одними глазами, улыбнулся.
Семашко встал. Все мгновенно поднялись следом — привычка к дисциплине въелась в кровь.
— Товарищи, — сказал нарком. — Я думаю, мы нашли решение. Предложение товарища Петрова принимается за основу. Гольдман, вы со своей группой прорабатываете организацию курсов первого уровня. Верейский, вы — второго и третьего. Через неделю жду от вас согласованный проект. Всё. Совещание окончено.
Он повернулся к Ивану Павловичу и, когда мимо потянулись к выходу врачи, чиновники, военные, сказал негромко, почти по-дружески:
— Спасибо. Вытащили вы нас. Я уж думал, до утра будем грызться. А тут — раз, и всё по полочкам. — Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Хорошо, что вы есть. Пригодитесь ещё. Очень пригодитесь.
После совещания Иван Павлович чувствовал странную опустошённость. Спор утих, решение принято, Семашко пожал руку, Верейский одобрительно кивнул — всё было правильно, всё хорошо. Но внутри, под рёбрами, сидел холодный комок, который не желал таять. Печать. Варасюк. Потапов. Телеграмма из Парижа.
Он вернулся в свой кабинет, снял пиджак, повесил на спинку стула и подошёл к окну. Москва шумела внизу — пролетки, грузовики, редкие автомобили, толпы людей в серых шинелях и ватниках. Жизнь продолжалась.
В дверь постучали.
— Да, войдите.
Вошел помощник, Ковалев.
— Иван Павлович, есть новости, — Ковалев подошёл к столу, раскрыл папку. — Из Зареченска сообщение. По линии ЧК.
Сердце доктора ёкнуло.
— Слушаю.
— Тот самый Варасюк, Александр Енакиевич, которого доставили в больницу после нападения на станции Агафоново… состояние улучшается. Врачи говорят — кризис миновал. К нему начинает возвращаться память. Сегодня утром он уже смог назвать своё имя и даже вспомнил отдельные эпизоды. Правда, пока отрывочно, но прогресс очевиден.
Иван Павлович медленно повернулся от окна. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё напряглось.
— Память возвращается, говорите… — Он прошёлся по кабинету, остановился у стола.
Это очень важно. Очень. Варасюк — единственный, кто видел Потапова вблизи, кто говорил с ним, кто может дать точное описание. И главное — он знает, откуда у него была печать. Кто ему её передал. А это нить к тем, кто стоит за всей этой историей.
Ковалев кивнул:
— Товарищ Гробовский уже в курсе, ему доложили утром. Он, кажется, собирается выезжать в больницу для повторного допроса.
— Хорошо. — Доктор присел на край стола, задумался. Потом резко поднялся. — Сергей Ильич, вы не могли бы организовать мне срочную связь с Гробовским? Телефон, телеграф — что угодно. Мне нужно передать ему сообщение. Личное. Очень важное.
— Сделаем, Иван Павлович. — Ковалев сделал пометку в блокноте. — Через комендатуру ЧК можно отправить шифровку. Дойдёт быстрее почты.
— Отлично. Пишите.
Помощник приготовил карандаш. Иван Павлович продиктовал:
— «Алексею Николаевичу Гробовскому. Срочно. Варасюк приходит в себя. Память восстанавливается. Это наш главный шанс узнать правду. Предлагаю не медлить. Петров».