Обрез!
Волчья дробь обожгла Анютке плечо, раскровянила блузку… Развернувшись, девчонка рванула обратно…
Позади вдруг заржали кони. Снова выстрел! Свист дроби… Погоня! Девушка на ходу оглянулась… За ней несись двое всадников — мордатый и еще кто-то…
Черт! Здесь же, на пути — Васька! Они ж его…
Отвлечь!
Не рассуждая, Анюта свернул к старой гати, к той тропе, что шла по самому краю болота и выходила на самую окраину Зарного, к больнице. Затрясло… Кровь потекла еще сильнее…
Всадники повернули следом…
Быстрее!
Не подвел бы «Дукс»… Не застрял бы!
Утробно рыча двигателем, мотоцикл несся по узкой тропе, распугивая лесную дичь. Хлестали по лицу ветки…
Еще выстрел…
Мазилы!
Впереди вдруг резко посветлело, показался больничный забор, и стоявшая прямо на повороте машина — огромное, сверкающее лаком и хромом авто, напоминавшее старинную карету.
Тормоз!
Да где же он?
Не работает, что ли? О-о-х!
Попрыгивая на ухабах, «Дукс» со всей дури въехал прямо в лаковый автомобильный бок!
Анютка очнулась в палате. Белый потолок, распахнутое окно… И, вроде бы, ничего не болело!
— Ну вот и пришла в себя!
Рядом, на краю койки, улыбалась девушка в накрахмаленном белом халате — заведующая больницей Аглая. Аглая Федоровна…
Верно, можно было б и встать…
— Анюта, не торопись! — послышался мужской голос. — Успеешь еще набегаться.
Девчоночка повернула голову… и ахнула… Прямо перед ней, вытянув правую ногу, сидел на больничном табурете Иван Павлович Петров, замнаркома и бывший земский доктор. Вполне себе живой и здоровый.
Глава 3
Всё вижу отчётливо, до последней доли секунды. Не хочу видеть, но вижу. Рывок Потапова. Его глаза — в них нет страха, только холодная самоубийственная решимость. И ветер, который уже не воет, а ревёт, заполняя собой всё, вытесняя мысли, звуки, даже боль.
Падение — не такое, как в кошмарах. Не долгое. Резкий, стремительный удар в спину, который выбивает из лёгких весь воздух и погружает мир в густой, ватный мрак.
Падение…
Вниз. В бездну. В черноту. В объятия самой смерти. Или…
Нет, смерти нет. Жизнь. Через боль, черноту, мрак, но жизнь.
Прихожу в себя от капель. Холодных, редких. И от тишины. Глухой, гулкой, без воя ветра. Лежу на спине, и над головой колышется что-то тяжёлое, грубое, пропускающее скудный серый свет. Брезент. Я проваливаюсь на растянутый над нижней смотровой площадкой еще один брезент. Он прогибается, но не рвётся, превращаясь в гамак над пропастью.
Что за черт? И тут понимаю — внизу тоже ремонт.
Первое чувство — не боль, хотя всё тело ноет одним сплошным синяком. Первое чувство — изумление. Я жив. Абсурдно, невероятно жив. Ключица горит огнём, каждый вдох даётся с хрипом, но я дышу. Не вериться еще долго. Жив? Жив вроде.
Потом приходит страх. Где Потапов? Замираю, прислушиваюсь сквозь звон в ушах. Ни криков, ни стона, ни шагов по металлу где-то выше. Только шорох брезента да отдалённый, приглушённый гул города, доносящийся снизу сквозь стальные переплетения. Он ведь тоже упал. Значит тут, на нижнем этаже.
Но его там нет.
Пытаюсь пошевелиться. Брезент опасно качается. Замираю снова, понимая: одно неловкое движение — и этот импровизированный спасательный плот сложится, отправив меня в окончательный полёт. Нужно выбираться. Ползком, медленно, распределяя вес.
И тут слышу шаги. Быстрые, лёгкие, но твёрдые. Они приближаются по настилу где-то сбоку, под этим самым брезентовым потолком. Затаиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Кто? Рабочий? Сторож? Или… Потапов решил убедиться в результате? Если так, то я уже точно ничего не смогу ему противопоставить — тело уже не слушается меня.
Я хочу впиться ему в горло, но не могу пошевелиться. Остаётся только смириться с судьбой.
Край брезента над моей головой приподнимается. В щель, озарённую тусклым светом, заглядывает лицо. Бледное, с огромными, тёмными глазами, в которых застыл целый калейдоскоп — ужас, надежда, неверие, ярость.
Анастасия.
Она не говорит ни слова. Её пальцы, в тонких кожаных перчатках, впиваются в грубую ткань, оттягивают её ещё сильнее. Её взгляд сканирует меня за мгновение — жив, в сознании, двигаюсь.
— Не шевелись, — её голос тихий, хриплый от напряжения. — Там край. Я тебя вытащу.
Она исчезает. Слышится скрежет, лязг — она тащит что-то тяжёлое. Потом её руки снова появляются в просвете, теперь с обрывком верёвки, содранным, судя по всему, с тех же лесов.
— Держись, — её следующее приказание. И я послушно хватаюсь за петлю, которую она сбрасывает. Моё левое плечо взвывает от протеста, но я стискиваю зубы.