— Вот и я не знаю. Я ничего о тебе не знаю. Ты ничего мне не рассказываешь.
— Потому что все это просто дерьмо! — рявкнул я, проводя рукой по волосам. — Не хочу, чтобы ты узнала про меня все эти вещи. Я не хочу, чтобы они испоганили все то, что между нами.
Я наклонился к ней и обхватил ладонями её лицо, но она снова отбросила мои руки.
— У тебя со мной ничего не будет! — выпалила она, повернувшись в сторону выхода.
— Ещё как будет, черт возьми, — я рывком притянул её обратно к себе. Мышцы стали как камень. Я навалился на неё всем телом, прижав к стене. — Давай же! Признай это! На самом деле ты хочешь от меня только этого, так ведь? — прошипел я и накрыл её губы своими. Поцелуй получился жестким и злым. — Да, — прошептал я. — Они все хотят от меня именно этого, Кэтрин.
— Глеб! — произнесла она дрожащим голосом, пытаясь оттолкнуть меня. — Хватит!
Я рывком стянул вниз её свободную блузку, оголив плечи и грудь.
— Ой, да брось, Кэтрин, — я держал её крепко. — Потрахаемся как следует. Зато ты сможешь рассказать подружкам, что пришёл наконец и твой черёд и ты отлично провела со мной время, — рычал я. — И они пусть тоже встают в очередь.
Я достал из кармана нож и нажал на кнопку. Лезвие выстрелило.
— Тебе понравится. Им всем нравится.
С молниеносной скоростью я просунул лезвие под её бюстгальтер, между грудей, и перерезал ткань.
— Прекрати! — она прикрыла грудь руками и заплакала.
— Разве не этого ты хотела? — орал я прямо ей в лицо.
Я подталкивал её и себя к краю пропасти, летел вниз и знал, что рано или поздно достигну дна.
Твою мать!
Я сжимал лезвие в кулаке.
— Разве ты не счастлива, черт возьми? — заорал я, подняв руку, воткнул нож в гипсовую стену над нами.
Она вскрикнула, и я чуть не упал назад, когда Кэтрин внезапно оторвалась от стены и обхватила меня руками. Я стоял, округлив глаза и боялся дышать. Она обняла меня за шею, и я закрыл глаза. Сердце бешено колотилось в ушах.
Кэтрин. Из уголка глаза скатилась и упала на ключицу слеза. Твою мать, что я творю?
— Все в порядке, — прошептала она, прильнув дрожащими губами к моей груди. — Все в порядке.
Не знаю, кого она пыталась в этом убедить - себя или меня. Почему она не сбежала?
Я стоял, не в силах открыть глаза или пошевелиться. Все вокруг вращалось, а у меня было такое чувство, словно я шатаюсь и вот-вот рухну. Какого черта со мной творится? Я мог сделать ей больно. Я никогда не причинял вреда женщинам.
Кроме одной.
Я зажмурился ещё крепче.
Ох, черт.
Одной рукой я обхватил Кэтрин за талию, а другой прижал её голову к своей груди.
— Тише, — произнёс я, проводя ладонью по волосам. — Прости меня.
Сначала она дрожала, и её дыхание было сбивчивым, а потом успокоилась немного и постепенно ослабила хватку на моей шее. Я ощущал, как её горячие губы касаются кожи, и одно знал наверняка. Она была нужна мне больше, чем мои проклятые секреты.
— Я люблю ножи, Кэтрин, — сознался я, продолжая гладить её по волосам. — Ты, наверное, видела по телевизору, каким удивлённым выглядит человек, получивший пулю. Все кончается слишком быстро, — я пытался говорить ровно. — Но с холодным оружием совсем другая история. Понимаешь? Сначала боль, затем страх.
Она отстранилась и, прикрыв обнаженную грудь, внимательно смотрела на меня. Я поднял руку и вытащил нож из стены, стараясь держать его аккуратнее.
— Мне даже не нужно им пользоваться, — заметил я. — Люди знают, что он у меня есть, и этого достаточно.
Её измученный взгляд метался между мной и ножом в руке.
— Но один-единственный раз мне пришлось пустить его в ход. Когда я устал от голода и ран, устал от того, что меня трогают в тех местах, где трогать не должны, устал бояться и быть одиноким.
У неё задрожали губы. Застыв на месте, она прошептала:
— Что ты сделал?
Я коротко усмехнулся.
— Да, людям обычно хочется знать именно это. Что произошло? Что они тебе сделали? Как они тебя трогали? Где они тебя трогали? Сколько раз это было? Черт, — я усмехнулся себе под нос. В глазах все плыло, слезы сложно было сдерживать.
Но я сглотнул болезненный комок в горле и продолжил:
— Мне нужно помнить о том, как я выжил. А не о том, что я пережил. Как я боролся, а не как страдал.
Она непонимающе смотрела на меня.
— Я уже не тот мальчик, который ходил в школу в грязной одежде, — я убрал лезвие и засунул нож в карман. — Я больше не выблевываю половину того, что съел. Я никого не умоляю остановиться. Я не съёживаюсь в углах, не прячусь в шкафах, не боюсь приходить домой.
Вот о чем мне нужно было помнить. Вот что было важно.
— Мне не холодно, — сказал я. — Я не голоден. Я не беспомощен. Я не напуган. И теперь не всегда один.
Она должна была понять. Это касалось и меня, и её - нас обоих. Чем больше ты страдал, тем больше ты выдержал. На всех это сказывалось по-разному: что ломало одних, делало других сильнее.
Мы были среди тех, кому повезло.
Кэтрин устало посмотрела на меня и кивнула с пониманием. Обхватив руками мое лицо, она спросила:
— Что ты сделал, Глеб?
Закрыв глаза, я прижался лбом к её лбу.
— Я заставил их перестать.
Она кивнула, принимая мой ответ.
— Хорошо.
***
— Что ты делаешь?
Я сидел за кухонным столом, глядя, как Кэтрин ходит из одного конца кухни в другой, доставая продукты из холодильника, кастрюли и сковородки из шкафчиков.
— Собираюсь приготовить тебе ужин, — ответила она. — Мы не поехали есть пиццу, помнишь?
Я со вздохом закатил глаза.
— Еда сейчас волнует меня меньше всего, — сказал я, глядя на её босые ступни. — Ты в моей футболке. Черт, практически раздета. Я хочу к тебе прикоснуться.
— Десерт только после ужина, — произнесла она строго.
Я запрокинул голову назад, сжал подлокотники кресла. Это было смешно. Десять минут назад мы орали друг на друга, пять минут назад я вытащил нож, а теперь она вела себя так спокойно, словно мы с ней только что мирно спали.
Безумие какое-то.
После того как я рассказал ей, что избавил планету от двух педофилов, она поцеловала меня, усадила в кресло и, сняв с себя порванную одежду, надела мою футболку с V-образным вырезом.
Все очень спокойно. Как будто я сказал ей, что в тринадцать лет украл шоколадный батончик, а не заколол двух человек. Она или совсем рехнулась, или просто пыталась отвлечь меня.
И если её целью было последнее, то получалось у неё отлично. Футболка едва прикрывала попу, и я не мог отвести от неё глаз.
— Что ты готовишь? — спросил я, начиная раздражаться.
— Стейк.
— Я не хочу стейк, — я подскочил со стула и подошёл к ней. Она стояла у плиты. — Перестань вести себя странно. Займись со мной сексом или наори на меня. Тебе же наверняка есть что сказать после всего, что ты от меня услышала.
Она повернулась, выгнула бровь с видом недовольной мамочки и указала мне на стул.
— Сейчас же.
Я провёл рукой по волосам и плюхнулся обратно на стул.
Она потянулась к подоконнику и взяла пару резинок для волос. Её попа в стрингах выглянула из-под футболки. Закусив губу, я наблюдал за тем, как она собирает волосы в два хвостика - по одному над каждым ухом. Мой член увеличился в размерах, мне стало тесно в этих чертовых штанах, которые Адиль заставил меня купить.
— О господи, — простонал я. — Хвостики? Детка, прошу тебя.
Я поднялся, чтобы подойти к ней, но она тут же повернулась с убийственным взглядом и скомандовала:
— Сядь.
Я снова опустился на стул, зарычав. И стал ждать. Я никогда ещё не был столь тихим и покорным. Пятнадцать минут ужасных мучений, пока она наконец не закончила.
Кэтрин пожарила мясо, приготовила овощи на пару и, порезав все на кусочки, положила в большую миску.
Мне было чертовски трудно сдерживаться и все же нравилось смотреть, как она хозяйничает в моем доме. Я сделал ремонт почти везде, включая кухню, и теперь радовался как ребёнок. Мне хотелось, чтобы она была здесь счастлива. Чтобы готовила здесь. Спала. Чтобы ей было здесь хорошо.