Она кивнула.
— Пока ты вела себя безупречно. Что представляется мне экстраординарным в беглой работнице, или кто ты там еще.
— Будь я беглой работницей, вы были бы правы, — сказала она с улыбкой.
— Насколько я понял…
— Это ваш друг так предположил, и я не сочла нужным рассказывать ему историю моей жизни. Едва ли это его дело.
— Так твоя история…
— Не та, которую я стану вам рассказывать.
Я нахмурился.
— Нет необходимости так на меня смотреть. Просто примите на веру, что у меня веские причины быть той, кто я есть. Что до остального, вы видели, как я стою и хожу, как я разговариваю, ем и пью. Вы нашли какой-то изъян?
— Абсолютно никаких.
— Вы считаете меня нелепой, неспособной привлечь тех мужчин, которых мне нужно будет найти?
— Нет.
— Хотите сами узнать, насколько я хороша?
Я воззрился на нее в некотором ужасе.
— Ну же, мсье. Мы говорим о деловом предприятии. Я намерена войти в дело, кое-что продавая, а вы, так сказать, вкладчик. Без сомнения, разумно было бы убедиться, что товар высокого качества.
От этого я залился краской — от ее спокойствия в той же мере, как от ее предложения.
— Я правда считаю, что в этом нет необходимости, — пробормотал я.
— Вы находите меня непривлекательной?
— Напротив!
Она слабо улыбнулась.
— Понимаю. Вы считаете себя джентльменом.
— Нет, — ответил я. — В это становится все труднее поверить. Но я предпочитаю считать вас леди.
Улыбка пропала. Она опустила взгляд на стол и некоторое время молчала, потом посмотрела мне прямо в глаза.
— Я это запомню.
Над столом повисло долгое неловкое молчание, потом я кашлянул и попытался возобновить разговор. Я лишь смутно сознавал, что теперь она стала главной: готовность шокировать и удивлять, изящное проявление чувств, намек на таинственность, все это сбило меня с толку так, что я позволил ей завладеть разговором.
— Мое… э… капиталовложение. Как ты намерена его потратить?
Она испытала такое же, как и я, облегчение, что мы возвращаемся на нейтральную почву.
— Все на одежду, но чтобы немного осталось на духи. Драгоценности я могу взять напрокат, как только у меня будет одежда, которая позволит мне выдать себя за леди. Буржуазность кредитоспособна.
— Мне мало что известно про женскую одежду, но маловероятно, что во Франции она дешевле, чем в Лондоне. Сомневаюсь, что ты многое купишь на тысячу франков. Мне бы не хотелось, чтобы предприятие провалилось от недостатка в капиталах.
— Так дайте мне больше.
— На мой взгляд, пять тысяч будет более реалистичной суммой, — продолжал я. — Я устрою так, чтобы деньги были завтра.
— Вы можете подарить столько денег?
— Господи милосердный, нет! Деньги не мои, а банка.
— Банка?
— Долгая история. Но я уполномочен делать выплаты, которые нет необходимости объяснять сейчас же. И я ничего не дарю. Однако мне понадобится строгое расписание выплат, иначе возникнут вопросы. Ты послужишь многим людям, но наше знакомство надо будет держать в тайне. Полагаю, я сумею потерять тебя среди счетов.
— А если я возьму деньги и исчезну?
— Ты этого не сделаешь.
— Откуда вы знаете?
— Потому что это твой шанс. Единственный, какой у тебя когда-либо будет, и ты это понимаешь. А еще потому что однажды ты можешь случайно снова столкнуться с моим другом.
— Сколько вы тут пробудете?
— Не знаю. Еще несколько дней.
— И где я могу найти вас после?
Я дал ей адрес корреспондентского банка в Париже.
— Ты будешь посылать письма туда, а об остальном я позабочусь.
— Тогда нам больше нечего обсуждать. Я заберу ваши деньги и их потрачу. Вам придется надеяться, что я настолько честна, как вы полагаете. — Встав, она закуталась в свой тонкий платок. — А я, знаете ли, честна, когда могу.
Я проводил ее на ночной холод, и она ускользнула в темноту.
Лефевр был в ярости на меня по стольким пунктам, что трудно даже вспомнить, какой представлялся ему наихудшим, но все его возражения проистекали из гнева, что я поступил наперекор его желаниям. Я здесь не для того, чтобы действовать самостоятельно, а чтобы у него учиться. Он час меня бранил, и размах его ярости открыл мне многое. Он был человеком, склонным к насилию, исполненным такой злости на мир, что позволил ей заслонять здравый смысл. А еще, решил я, он не понимает людей. Он никого не считает достойным доверия, а потому даже не пытается. Людей следует подчинять себе либо угрозами, либо шантажом — его методам не хватало тонкости.