Тут она поклонилась и отвернулась от него.
Айвис смотрел, как шаманская троица уходит в лес, почти сразу скрывшись из вида.
«Обвиняй соседа. Да, мы так и делаем. При любом удобном случае, чтобы облегчить себе жизнь».
Он продолжил путь, все злее хмурясь на стены. Отрицатели сделают то, что должны. Если они действительно решили скрыться, отказавшись от мести, на кою имеют полное право… да, сожаления имеют свойство умножаться, кишащие выводки могут во мгновение ока поглотить душу.
Проходя в ворота, он замедлился, изучая укрепления. «Ах, милорд. Ваши дочери? Ну, это… в доме пожар вышел… мы не заметили промельков огня и слишком поздно ощутили убийственный жар.
Придет весна, милорд, и все небо станет серым от дыма».
Сендалат Друкорлат села у камина, подальше от прочих гостей общего зала. Новый лекарь Прок пел балладу, смазывая слова, глаза его застлала алкогольная пелена, отчего мужчина виновато моргал. Песнь была горестной, но искренность чувств пропала за дешевой сентиментальностью исполнителя.
Около хирурга в позах вежливого внимания или честного равнодушия расселись другие новички домохозяйства, а также оружейник Сетил и конюший Вент Дирелл. Новый хронист, женщина по имени Сорка, скрыла лицо за большой курительной трубкой. Лицо ее, довольно приветливое, до странности молодое и лишенное морщин, приобрело оттенок дыма, извилистыми струйками вылетавшего из слишком широкого рта. Женщина отличалась неразговорчивостью, а когда говорила, то тихо и неразборчиво, словно вела беседу лишь сама с собой. Сендалат еще не довелось видеть ее улыбки.
Рядом с хронистом сидела женщина, заменившая Хилит в качестве главы служанок. Бидишан была жилистой и нервной, всегда выражала нетерпение, будто ее ждала важнейшая, требующая всей энергии задача… но, как давно поняла Сендалат, тут не было таких задач, дни за днями проходили в одинаковой рутинной суете. Может быть, Бидишан спешила встретить сон, словно забвение было ей единственным убежищем, где можно бесчувственно лечь на берег в конце дня, а душу ее составлял лишь сонм мечтаний.
Улыбнувшись этой мысли, Сендалат ощутила мгновенную симпатию. Во снах ведь таится мир искренних драм, куда являются любовники столь прекрасные и рьяные, что больно глазам, от каждого жеста трясется земля, любой взгляд готов пробудить пламя необузданной страсти.
В том мире Бидишан была юна и красива, полна живости. А все встречные видели ее в истинном свете и посвящали сердца, делая тяжкий труд на ее службе актом поклонения.
Сендалат и сама знала такой мир, тоже во снах. И зачастую жаждала очутиться в объятиях сна, ведь в столь холодном ветреном месте, среди скрывающих тайные проходы стен пробудиться означает испытать тревогу, страх и напрасное томление. Мысли ее и тело бесконечно терзала нервная лихорадка. При всяком удобном случае она сбегала от всех, забиралась в постель под меха, скользя в сон, назад, к жизни до Дома Драконс, до знакомства с жестоким отродьем лорда, до крови на стенах и полах, до тел, которые вытащили на бледный свет двора, до белесых косточек в хлебной печи. До ужасной битвы, прошедшей за стенами крепости.
Тайный любовник, радость прикосновений, удовольствие от тяжести тела в густой траве, далеко от матери. Сын, вольно играющий среди черных углей сгоревшей конюшни. Дети — вот видимые крики жизни, визгливые восторги, возможности и обещания.
«Его забрали у меня, увели с глаз. Он жил в душе, теперь там ничего нет. Пустота, лишенная жизни и любви. Лишенная, боюсь, даже надежды».
Разве дитя не дар матери? С детьми можно начать снова, сделаться иной, избежать обид и ран. Можно оживить мечты, передать их, играя в ладошки. Юность оглашает мир эхом, несущимся к матери и позволяющим ей вернуться назад, ощутив горечь и сладость лучших мгновений, и это может стать истоком силы, защищенности вольной и вечной. Защищая дитя, мать словно защищает и себя, какой была в детстве.
Нельзя разрушать такие мосты.
Однако Сендалат думала о своей матери и ничего не чувствовала. «Нет моста. Она продала камни, один за другим, пока все мы не сели на одном блоке, шатком основании, очень высоком — высоту она считала более важной, нежели все иное, даже любовь.
Нерис Друкорлат, не отец ли украл у тебя всё? Его война? Его раны? Его смерть? Но Орфанталь был не твоим сыном, чтобы начать снова и всё исправить.
Он был моим».
Песня Прока сбилась и заглохла, ибо лекарь забыл слова. Ялад — ныне страж ворот — встал со стула около кухонной двери и набрал дров для очага. Она ответила на усталую улыбку своей, такого же сорта.