А тот продолжал: — И Готос даровал нам эту неприятную истину, показал ничтожность наших жизней. Интеллект торжествует внутри, хотя пепел вздымается выше колен, а небеса чернеют от вонючего дыма; хотя дети голодают, брошенные в горнило войны и мятежа. Ибо разум, убежденный в своем превосходстве, лишен смирения, а отсутствие смирения не дает ему расти. — Джагут помахал палкой, заставляя кончик сиять, и начал чертить зависающие в воздухе знаки. — Услышав нас, Каладан Бруд только кивнул и построил памятник нашей глупости. Башню Ненависти. Ох, как мы смеялись и поражались нагло торчащему символу, укору нашим упрямым натурам. Монумент, и правда, возвестил падение цивилизации… и то была праздничная ночь!
— Но ведь, — возразил Ханако, — разумность дает цивилизации множество даров!
Раэст пожал плечами и прикрыл ладонью один глаз, моргая вторым. — О да, теперь я вижу! Эти дары! — Отвел руку и нахмурил лоб. — Не в этом ли цена? Что же видит второй глаз? Несчастных глупцов, вставших на колени среди грязи! Доброжелательных и обманывающих себя вождей — они живут в таком великолепии, держа в руках жизнь и смерть и свободу жалких любимцев! А вон солдаты, уже готовы отдать честь — они будут выполнять волю сказанных вождей, покорять подданных. Да, миром правит разум. Необходимость организации, столь разумные установления — кто смеет отрицать их ценность? — Он фыркнул. — Хмм. Может, спросим рабов, когда они в конце каждого дня получают миг передохнуть от каторжных трудов? Или вождей, кои наделены роскошью привилегий и временем размышлять над благами системы? Или, может, солдат? Но они обязаны не думать, а повиноваться. Где же нам сыскать судью среди множества действующих лиц?
— Барды, поэты, художники и скульпторы.
— Ба, кто их слушает?
— Вы вняли Каладану Бруду.
— Он вонзил копье в нашу цивилизацию, да, но цивилизация уже была трупом, холодным и безжизненным, лежащим на земле. Нет, роль художников — присутствовать при похоронах. Они носильщики неудачи, все их славословия обращены ко временам уже умершим.
— Кто-то танцует, даря нам веселье и надежду.
— Дары мгновенного забытья, — кивнул Раэст. — Это называется развлечением.
— И здесь нет ценности?
— Нет, если не говорить об крайностях. Они дают силу отрицать.
— Тогда в чем ваш ответ, Раэст?
Клыки Джагута тускло сверкнули, когда Раэст улыбнулся. — Я намерен дерзнуть и создать новую цивилизацию, учтя наследственные пороки ее форм. Да, я постараюсь свершить невозможное. Увы, уже предвижу исход, впадая в разочарование и даже отчаяние. Нужно признать возможность — хотя кто посмеет? — что мы, несовершенные твари, обречены на неудачи в построении общества праведности, свободы, равновесия, соразмерности духа и разума. Общества, лишенного тирании мысли и дела, не ведающего беспричинной злобы и природных грехов, будь то зависть, жадность или жажда господства.
Ханако всматривался в костер, заледенев от жестоких слов Джагута. — Но, Раэст, разве мы не можем попытаться?
— Попытка означает готовность принять свои пороки и служить ради их уничтожения. Попытка, Ханако, начинается с признания пороков, что требует смирения… тут мы возвращаемся к интеллекту, убежденному в своем превосходстве — не только над сородичами, но над всей натурой. Поэт Тисте, Галлан, некогда отлично сказал: «Берега не мечтают о вас». Знаешь эту поэму?
Ханако покачал головой.
— А уловил ты смысл строки?
— Природа посрамит любое наше заблуждение.
Раэст кивнул, глаза сияли в свете костра. — Смирение. Ищи ее в себе, будь скептиком по отношению к своему превосходству, как разум скептичен ко всему, кроме себя. Поверни вовнутрь способность критики, изучай с безжалостным упорством — и тогда поймешь истинный смысл мужества. Такая смелость позволит встать на колени, вновь подняться и начать сначала.
— Вы описали путешествие бесконечное, Раэст, и существо, готовое испытать самую суть своей натуры.
— Я описал хорошо прожитую жизнь, Ханако. Описал достойную жизнь. — Тут он швырнул палку в огонь. — Но увы, мои слова не для юнцов. И все же они могут отозваться эхом в грядущие годы, вернуться в нужное время. Потому и предлагаю их тебе, Ханако.
— За дар этой ночи, — сказал Ханако, — благодарю вас.
— Дар едва ли понятый.
Тел Акай услышал лукавство в голосе Джагута, и слова не показались обидными. — Правда, Раэст.
— Бегущих-за-Псами посетило редкое видение, когда они сказали: «В пламени очага мы видим и свой подъем, и свое падение».