— Спингеле, я не думал, что ты убежишь.
— Никогда не бегала.
— Где же ты была?
— В Башне Ненависти. Ради покаяния.
Варандас нахмурился. — Знаешь, если вправду хотела скрыться среди нас, Джагутов, не нужно было принимать облик женщины столь прекрасной, что спирает дыхание.
Она взглянула на него. — Не намеренно, Варандас. Но если мой облик все еще волнует тебя, могу сделать одолжение.
— Сделать меня женщиной? Думаю, не надо; с меня довольно и временного недоразумения. О, прости же меня за восхищение тобою, самозванкой в нашем обществе.
Джагуты чаще всего были долговязыми и тощими, но Спингеле отвергла обычные формы, и редкостная округлость ее тела вызывала восторг и женщин, и мужчин. Варандас не сразу отвел от нее глаза, вздохнул и сказал Худу: — Она права. Это было умно.
— Даже безмозглые могут породить пару искр. Спингеле, мне казалось, что Башня сплошная.
— Не моя вина, что вы верите всему сказанному Каладаном Брудом. Хотя вы всегда были народом доверчивым, склонным к буквализму, тугим на образность. Но играться со временем… Худ, это кажется не мудрым.
— Мудрость переоценена. Ну же, Спингеле, ты действительно пойдешь с нами в чаемый день?
— Пойду. Смерть — штука любопытная. Для меня она что-то вроде хобби. Сознаюсь в некоем восхищении, пусть не особо горячем. Идея преходящей плоти, мягкой оболочки, что гниет после бегства души. Интересно, как это влияет на вас.
— Нас, смертных? — спросил Варандас. — Скажу тебе, Азаненая, что Джагуты, коим случилось избегнуть ранней смерти, неизменно радовались, когда она, наконец, приходила. Плоть — усталый сосуд, она крошится, становясь тюрьмой духа. Тогда смерть — избавление. Даже бегство.
Женщина нахмурилась: — Но не смущает ли душу ненадежность этого бессмертия?
— Возможно, — предположил Худ, — это для того, чтобы пробудить душу к вере.
— Но в чем ценность веры, Худ?
— Вера существует, дабы умалить обыденный мир доказательств. Если смертная плоть есть тюрьма, то и весь ведомый мир таков. Внутри и снаружи мы желаем — даже нуждаемся — в пути спасения.
— Спасения, называемого верой. Благодарю, Худ. Ты просветил меня.
— Надеюсь, не полностью, — буркнул Варандас. — Иначе отсвет удивления погаснет в твоих лавандовых глазах.
— Красота жаждет восхищения, Варандас, но потом устает.
— Усталость застилает твой взор?
— Возможно. К тому же, слишком многая болтовня заставляет сомневаться в ценности объекта восхищения. Да и чем хорошо быть объектом эстетических восторгов? Я лишь даю форму вашему воображению.
— Редкий дар, — ответил Варандас.
— Не столь уж редкий.
— Облик Джагуты заставил тебя погаснуть. Наше ничтожество заразно.
— Вполне возможно. Худ, Дом Азата в вашем заброшенном городе получил передышку. Даже дух стража чувствует себя обновленным. Но это было рискованно.
Худ пожал плечами у холодного очага. — Сделай одоление, Спингеле, разнеси весть. Теперь уже скоро.
— Хорошо. Варандас, не нужно было спать с тобой.
— Верно. До сих пор все болит.
— В тебе есть что-то жалкое и потому очень непривлекательное.
— Таково проклятие неудачников. Но засей поле меж нами надеждой и увидишь, как я расцвету заново, неся сладкие запахи восторга и предвкушения.
— Варандас, мы готовимся воевать с мертвецами.
— Ну да, плохой расчет времени — второе мое проклятие, но от него так просто не избавиться.
Она кивнула обоим и ушла.
Варандас поглядел вслед и вздохнул. — Новые гости непременно будут, Худ. Их ведет никто иной, как братец Готоса.
— Не смешн… ах да, это было возможно и вот… Интересно, чего он хочет от меня?
— Подозреваю, дать кулаком в нос.
Худ крякнул. — Спорим, разговор будет долгий. Но ведь то была не моя вина.
— Да, — кивнул Варандас, — не забудь ему сказать.
Аратан понял, что снова и снова украдкой смотрит на Тел Акаю. Та ходила вдоль стенки, ограждающей Дом Азата. Меч был еще мокрым от крови убитого Серегала, двигалась она с грацией, не соответствовавшей воинственному обличью. Он никак не мог решить, нравятся ли ему воины. Они были частью жизни, насколько он себя помнил. В детстве он боялся их, звенящих оружием и лязгающих латами. Мир не так опасен, чтобы оправдать подобное поведение… о да, это было лишь заблуждением ребенка. У него было время понять, что мир суров.
Кория спорила с Отом, но они отошли далеко, чтобы разговаривать втайне. Выжившие Серегалы ушли, хромая и стеная. Возможно, они научились смирению. Смерть умеет избавлять наглецов от претензий. Но вряд ли решил он, смирения хватит надолго.