ПЯТНАДЦАТЬ
— Я провел, — сказал лорд Хаст Хенаральд, — всю жизнь среди дыма.
Он сидел на каменной скамье в промерзшем саду, среди лишившихся листвы кустов и укрытых снеговыми шапками валунов. Небо над головой набрякло серым — там снег смешивался с копотью. Кто-то из слуг накинул на владыку толстое пальто из грубой, окрашенной в пурпур шерсти; не застегнутая одежда повисла на плечах мантией запекшейся крови.
Галар Барес сидел напротив. Слева закруглялась ограда фонтана. Механический насос давно прекратил работать, толстый слой льда пронизывали и пятнали мертвые водоросли. В старом снегу вокруг можно было заметить слои сажи.
— Дым слепит глупца, оказавшегося в середине, — продолжал Хенаральд, жилистые руки покраснели от холода; он ворошил кучу шлака, сложенного у каменной стены. То и дело подносил кусок к лицу для пристального осмотра, щурил глаза — и откладывал назад, выбирая новый. За время аудиенции Галар заметил, что некоторые куски становились объектами изучения не раз. — Он жжет и вызывает слезы на глазах, но не дает видеть. Какое утешение.
— Милорд, — вставил Галар Барес, тоже не впервые, — посланные нам доспехи. И клинки. Что-то изменило их…
— В дыме мы обитаем, он завесил труднейшие из дней. Видишь пепел? Последний каменный уголь. Скоро мы ощутим вонь дрянного угля, и железо станет хрупким, красным, изделия короткими. Все дело в сере. — Он выбрал очередной кусок шлака. — Мы вколачиваем порядок в мир и заставляем петь дым, но такая музыка слишком груба — или недостаточно груба, ведь душа никогда не бывает такой сильной, какой считает себя, и такой слабой, как страшится. Короче говоря, мы посредственные создания, склонные украшать жизнь поддельным величием. Придаем себе вес. Но дым по-прежнему слепит нас, слезы на щеках — лишь знаки раздражения, влажные шепотки недовольства. Вскоре воздух унесет их, делая лица пустыми страницами. — Неровный кусок отправился в кучу. — Вот что я вижу сквозь дым. Пустые лица. Не узнаю никого, хотя вроде бы должен. Смущение пугает. Я щупаю то, что прежде хорошо знал, беспокойно вспоминаю себя прежнего. Тебе не понять моих чувств.
— Милорд, что случилось с железом Хастов?
Нечто сверкнуло в глазах Хенаральда, будто бледное солнце отразилось в клинке. — Рожденные дымом… никогда не думал, как это ощущается, этот плен. Удивительно ли, что мы плачем? Спеленутые плотью, стянутые вниз, мышцы под стать молоту кузнеца, их корежат и крутят, патина вбивается как стихи, они жаждут гласа музыки, но издают лишь вопли тоски. Железо — тюрьма, друг мой, бегство невозможно, когда ты и есть прут в решетке.
— Никогда не считал их живыми, милорд. За все годы, пока носил меч у бедра, говорил себе: не слышу никакой жизни в его голосе. Другие клялись в обратном. Многие морщились, высвобождая клинок из ножен. Шагали на бой с лицами, искаженными ужасом. Один мужчина, отличный солдат, говорил, что кричал бы от ужаса в точности таким голосом…
Хенаральд отмахнулся. — Ужас краткотечен. Когда нет возможности бегства, безумие оказывается прибежищем быстрым и надежным. — Странная улыбка исказила тощее лицо. — Железо и плоть похожи.
— Милорд…
— Кузницы умирают. Век Хастов уходит. Мы прожгли путь в мир пепла. Да способен ли ты вообразить, мой друг, на что это похоже? В тот день я шел по лесу пней и ям, среди истерзанной земли, и корни тянулись к небу, и я видел повсюду гробницу моего предприятия, моей горькой лихорадки. Считал ли я, что новый пейзаж сулит освобождение? Смотрел на далекие, кипящие зеленью холмы, и лишь облизывался? — Он вдруг задрожал, шерсть соскользнула, явив торчащие костлявые плечи. Оказывается, старик был голым под накидкой. — Может и так. Может и так. Спаси Мать, я мог быть таким.
Безумие железа — болезнь, способная ужаснуть любого свидетеля. Галар Барес отвел глаза, примерзнув к ледяной скамье среди полного снежинок воздуха, среди этой насмешки на сад. Почти сразу же встал, подойдя ближе к лорду, и вернул пальто на плечи. Он видел слезы, бегущие по рытвинам на щеках, замерзающие и мерцающие в глубоких морщинах.
— Промышленность, милорд. Требования прогресса. Вот силы, приливу которых мы не может противостоять. Кого винить, кого из мужей и жен? Преступление, если такая штука вообще существует, заложено в нашей природе. Природу ни отвергнуть, не побороть.
Хенаральд поднял водянистые глаза. — Ты веришь в это, Галар Барес? — спросил он резким шепотом.
— Да, милорд. Если не семья Хаст у наковален, то другая или третья. Одни Джагуты проявили нужную смелость, чтобы отвергнуть свою природу, повернуться спиной к прогрессу, но даже у них, милорд, последнее собрание разразилось разрушением и гибелью.