Она была трезва — по крайней мере, настолько, насколько от нее ожидалось. Горе, подумалось ему, приглушило привычку к эффектным позам. Или, может быть, ее попросту стало слишком много, лень добавилась к обычной расслабленности.
Всё это не должно его привлечь. Все это не пробудит прежний голод.
Заметив изменившееся лицо или даже новый ритм дыхания, Торас хитро улыбнулась: — Наконец, милый. Иди ко мне. Вот растворение, коего ты так долго жаждал. Другие сочли бы его… хм, гадким, но мы с тобой друг дружку понимаем.
Он сделал шаг и ощутил ладонями влажную кожу. — Торас, я пришел поговорить о лорде Хенаральде.
— Выбрось его из головы, Галар. Он тоже нашел растворение. — Она потерлась губами о губы, еще плотнее прижимаясь телом. — Еще не болтал о дыме и счастливых отходах? Услышишь.
— Уже.
— Он и мы, Галар, мы лишь поклоняемся разным аспектам одного мрачного бога. Распад будет привлекать нас, пока мы, вожделея, не устроим конец мира. Всего лишь разные градации. Этого… растворения.
Он хотел оттолкнуть ее. Но лишь крепче обнял руками.
Женщина засмеялась. — Ох, Галар, как я скучала.
Всегда, напомнил он себе, она всегда умела ловко врать. Нет сомнений, все сказанное было правдиво. Но Торас Редоне живет в личном мирке, там есть место лишь для нее самой. Посетителей она примет, только если они хорошо понимают: следует лишь покорно ожидать даров.
Так что он проглотил ложь, а тело затрепетало от давно подавляемых желаний. Да, она была правдива и в описании новых свойств плоти: то, что казалось ему мягкими подушками, теперь мешало дотянуться до мест, сулящих наслаждение. Забавно, но даже эта помеха возбудила его.
Позднее Галар Барес стал гадать, кто же он: тот мужчина, которым считает себя и кажется всем вокруг, или тот, в кого превращает его она. Такое знание сквозит в глазах, такое понимание в тихом смехе, что он кажется себе превращающимся в… «в слабо видимые письмена на ее коже, текущие по всем выпуклостям и ложбинкам.
Ночь пишет меня на ней и этот язык способна понять лишь она. Я шатаюсь, все замыслы пропали, все цели исчезли. Где же ты, мой разум, поможешь ли против злосчастной любви?»
Он может вернуть ее в легион. Офицеры и солдаты увидят в нем мужа необычайной силы, необоримой воли. Но случайный взгляд этой женщины напомнит о скрытом, никому не ведомом языке, сладостных письменах на пергаменте растянутой кожи.
«Так кто же из двух мужчин — я?»
На такой вопрос он не знал ответа.
Похоже, даже металлические губы могут быть мягкими: доспехи Хастов шептали, будто прижатые к плоти уста. Но соблазн был жесток. Наручи, кольчуга, чешуи и наголенники издавали звук, подобный шелесту дождя по листьям, журчанию холодных потоков лесного полога, шепотки сливались в хор. Надетый на голову шлем чуть слышно проклинал Вареза, отчего по телу прошел ледяной трепет. Вес почти удушал его, бормотание утомляло — он будто очутился в объятиях нежеланной женщины.
Выйдя из шатра, он наткнулся на Ребла. Тот тоже надел доспехи, в спутанной бороде сверкала невеселая ухмылка.
— Как будто страхи свои надел, верно, Варез? — Он постучал костяшками пальцев по ножнам у бедра. — И эта штука. Побери Бездна, она жаждет испытать мой нрав.
— Она?
Тот пожал плечами: — Наверное, так бывает с женой. Красуется в руках — а потом как начнет рубить.
Покачав головой, Варез сменил тему. — Я должен быть на встрече капитанов.
Глази Ребла сузились. — Прикроешь Ренс, верно? Ну, это был вопрос времени.
— Почему?
Сержант отвел глаза и снова пожал плечами: — А я иду к дозорам. Нужно пройтись, привыкнуть к тяжести. Шлем ненавижу сильней всего — в проклятой башке и так довольно голосов.
— Найди Листара и патрулируйте вместе.
Ребр склонил голову набок. — Для труса ты слишком предан, Варез. Трудно понять. Я не жалуюсь, сир. Скорее напротив. Интересно наблюдать…
— Достаточно, Ребл. Лучше слушай доспехи и меч. Грядет битва, но я не стану в передний ряд. Помни это. Галар понимает достаточно, чтобы держать меня подальше от драки. Но вы с Листаром — все офицеры и вожаки взводов — вас ждет нечто иное. Верность не поставит меня рядом с вами.
В глазах Ребла промелькнуло что-то мерзкое, но он тут же улыбнулся. — Никто не собирается ставить тебе статую, сир. И даже писаный портрет, чертов бюст и так далее. Ты Варез, и мы это помним.