— Точно. Недавно этот легион, говоря простым языком, оттрахали по-королевски.
— Мы думаем, — добавил Празек, — что Галар Барес вернется с командующей Торас Редоне. Как насчет ее демонов, лейтенант?
— Но наша богиня…
Празек подался вперед, глаза вдруг сурово заблестели. — Ритуал, сир, от которого железо завоет. Пока не избавимся от дисбаланса сил, пока не станем хозяевами своих клинков, своих защитных одежд — мы будем никем. Нас окружили сонмы бесчисленных преступлений, мириады подробностей парализуют нас. Легиону и всем в нем нужна чистка. — Он не без сочувствия кивнул Ренс. — И она поведет нас. Лицом к лицу с той, кем она была и кто есть. С убийцей ребенка.
Фарор Хенд ожидала в отдалении, так, чтобы видеть вход в шатер. Вышедшая Ренс была так слаба, что едва держалась на ногах; Варез выскочил, помогая ей, но женщина оттолкнула его и сбежала в переулок, где начала блевать, упав на колени.
Листара Празек с Датенаром отослали в разгар ночи. Ведя двух запасных коней, молодой сержант ускакал на равнины. Листар, одержимый, носящий обвинение так, словно оно было нарядом по мерке, поскакал искать ведьму или шамана — Гадающего по костям из народа, не похожего на Тисте, народа дикого и примитивного.
«Ритуалы. Духи земли и неба, воды и крови. Головные уборы из рогов, меха хищников и шкуры жертв. Вот что станет зерцалом истины и перемен для Легиона Хастов.
Мать Тьма, где же ты?»
Утро выдалось светлым и холодным. Над лагерем, над тропами и дорогами низко повисли полотнища дыма — Легион пробуждался к новому дню.
ШЕСТНАДЦАТЬ
— Вот наше проклятие: едва выйдем из детства, начинаем смотреть на невинность сквозь пелену печали.
Созерцавший пейзаж рядом с лордом Аномандером Айвис хмыкнул: — Милорд, мы многое потеряли, потому невинность так жалит нас.
Дыхание вырывалось плюмажами, быстро развеиваясь на крепнущем северном ветре. Зловещий сумрак дня становился только гуще.
Аномандер почти сразу покачал головой: — Склонен думать, друг мой, что ты описываешь лишь одну сторону предмета, ту, что смотрит внутрь. Как будто лишь границы твоей жизни имеют ценность, а всё, что снаружи, пусто и бесцельно.
— Похоже, милорд, я не понял.
— Подумай, Авис. Мы печалимся потому, что видим будущее ребенка. Суровые уроки, раны глубокие, но не подвластные пониманию, потери и неудачи — диктуемые судьбой ребенка или волей окружающих. Искусы убеждений, потеря веры, сначала в себя, потом — будто нас захватывает шторм — в любимых, отцов, учителей, хранителей. Вот раны, несущие потерю невинности.
Айвис лишь крякнул, вспоминая свое детство.
Аномандер вздохнул. — Сочувствие — не слабость, Айвис. Печалясь по потере невинности, мы напоминаем себе, что в мире есть и другие жизни.
С высоты башни им открывался северный лес, сплошная серая масса, полог веток и сучьев — словно рваный ковер терний. Густые, железного оттенка тучи пятнали небо над деревьями. Ветер плевал в лица ледяной крошкой. Близился снегопад.
— Нет иного пути, — произнес Айвис чуть погодя. — Живя, мы огрубели на путях жизни. Ничего нельзя исправить, милорд. Да уж, судя по рассказам, юный Вренек успел хлебнуть страданий полной мерой.
— Но разве он хоть раз задал вопрос, Айвис? Хоть раз удивился, что все идет так плохо?
— Насколько я слышал, нет, — согласился Айвис, скребя под бородой. Ледяные кристаллы повисли на усах. — В этом, милорд, он старше своих лет.
— Неужели дети должны задавать вопросы, на которые не решаются отвечать взрослые?
— Возможно. Если так, парень упустил шанс и ни о чем не думает. Решил, что должен уйти, и мщение его будет вовсе не детским. Какие-то роковые черты характера толкают его на такой путь. Он не задается вопросами. — Айвис помолчал думая, и пожал плечами. — Похоже, он какой-то дурачок.
— Какой жестокий мир, Айвис. Мы не различаем глупость и чистоту души.
— Гражданская война сделала всех циниками, милорд.
— Неужели? — Аномандер чуть пошевелился над мерлоном, бросив взгляд на Айвиса. — Голод по переменам. Он создает мир, в коем любое желание будет ублажено — мечом, кровью. Любой враг будет брошен на колени. Но в тот миг, Айвис, в день яркого триумфа — неужели мир замрет? Неужели само время прекратит ползти, наваливая одно мгновение на другое? Какой же мир предлагает эта невозможность? Зачатый умом и воспитанный в цепях, навеки лишенный свободы. Лелея ностальгию, друг мой, мы порабощаем себя.