— Заберете? — Он глядел на троицу. Их лица не выражали ничего.
— Поляна, — пояснил шаман. — Полная острых кольев. Подходяще.
— О чем вы бормочете? — спросил Халлид Беханн, пытаясь переменить позу и увидеть шамана.
— Они хотят продлить твою смерть, думаю, — вздохнул Нарад.
— Пытки? Бездна подлая, сжалься. Нельзя так с солдатами — народ, неужели не понимаете? Давно ли Тисте спустились на уровень дикарей?
— О, мы настоящие дикари, — закивал ему Нарад. — Вовсе не солдаты, сир. Нужно было думать, прежде чем посылать солдат в леса, резать невинных. Прежде чем насиловать беззащитных. В твоем мире, сир, жертв прозвали отрицателями. Так какую же часть даров вашей цивилизации мы столь гнусно отвергли? Ладно. Мы успели усвоить ваши пути, сир.
— Ты треклятый дезертир! Этот меч у пояса!
Нарад лишь пожал плечами. — Мне интересно, сир. Чего стоит цивилизация, если в ней процветает дикость? Если преступники множатся за безопасными стенами? О нет, я говорю не об отрицателях, но о тебе и твоих солдатах.
— Ты такой же! Чья рота? Отвечай!
— Как же? Именно рота капитана Менанд.
Глаза Халлида сузились: — Ага, что я вижу — кровь невесты на тебе?
— Да. Думаю, да.
— Тогда…
— Снова да, сир. Я выполнял приказы. Вот в чем было мое преступление, вот что останется моим преступлением навеки.
— Я отдам тебе Инфайен Менанд, — прошипел Халлид. — Освободи меня. Клянусь, я приведу ее сюда, в засаду.
— Почему же, капитан, любая армия убивает дезертиров? Не может ли быть, что измена одного солдата грозит обрушить весь фасад? Всю сложную башню из сучков и палок, смотанных паутиной и слепленных смолой, шаткую постройку, извращенную при самом создании, тюрьму добродетелей, в коей шепчут о необходимости?
— Дезертиры — трусы, — зарычал Халлид Беханн.
— Да, многие, — согласился Нарад. — Но другие… хм, подозреваю, они протестуют. Отрицают и отвергают. Делают то, что могут сделать преданные. Если так, почему бы не поглядеть на истинных предателей?
— Давай, оправдывай все свои мерзости.
— Я пытался, сир, но без успеха. Честно говоря, не находил даже аргументов, все казались тошнотворными и недостойными. Куда уж до оправданий! Вот мои открытия, капитан. Путь от доводов к оправданиям может быть долгим и трудным и лишь немногие из нас заслуживают дойти до конца. И мы это понимаем, верно? И просто… жульничаем.
Говоря, Нарад заметил прибытие Глифа и залитой кровью Лаханис, шагавшей чуть позади вожака. «Мы потеряли хоть одного воина?»
Халлид снова заворочался в путах.
— Йедан Нарад?
Он поглядел на шамана. — Он не должен умирать медленно. Ни он и ни один из пленных. Перережьте ему горло, как поступаете с любой попавшей в руки добычей. Если мы чем-то отличаемся от зверей… не убивайте хлипкое различие жестокостью.
Не сразу, но ведьмы и шаман поклонились ему. Одна из ведьм встала на колени около Халлида Беханна, захватила в кулак потные волосы и оттянула голову. Железо блеснуло и кровь полилась на землю. Капитан издал лишь один сиплый звук и умер.
Шаман сказал: — Мы унесем тело на поляну, к острым кольям. Ради леса, Дозорный. Ради рыдающих деревьев. Ради горелой почвы под снегом и спящих корней.
Нарад кивнул. — Как знаете.
Шаман и ведьмы потащили труп Беханна, а Глиф подошел к Нараду. — Некоторые сбежали, — сообщил он. — Добрались до лошадей.
— Сколько?
Глиф оглянулся на Лаханис, та пожала плечами: — Десятка два. Половина была ранена, потому что мы были среди лошадей. Захватили почти всех. — Ее улыбка была розовой. — С голоду не помрем, жрец. Не придется, — она чуть запнулась, — есть павших.
Нарад отвернулся. Двое охотников нашли в лагере остатки пищи: кто-то пообедал мясом с бедра убитого солдата. Он молился, чтобы каннибалы не остались в их разросшемся войске.
Впрочем, Лаханис права. Пищи мало, голод уже крадется к наспех собранной армии. Дурная участь для обученных боевых коней, но так нужно.
— Йедан Нарад.
— Глиф?
— Твой план сработал, но никто в будущем не сглупит подобно Беханну.
— Это верно.
— Урусандер придет за нами.
— Может быть.
— У тебя будет готов ответ?
— Глиф, будет тот же ответ. Всегда один ответ.
— Йедан, ты по праву стал владыкой войны.
Нарад замотал головой: — Нет, не хочу. Но через меня говорит… ох, Глиф, он холоден, душа его не ведает любви. Есть немногие, которых не ослабляют сомнения, в которых неуверенность лишь укрепляет решимость. Я сказал «холоден»? Неверное слово. Нет, для этого мужа нет слов. Во снах я становлюсь им. Во снах он живет во мне.