Не удивительно, что Драконус знал Готоса, что их соединяет нечто вроде дружбы. Старики ценят разделенную на двоих мудрость, словно укрываются одним ветхим одеялом в долгую ветреную ночь. И склонны уделить потрепанный уголок юнцам, если те готовы. Но это лишь еще один груз для юной души, еще одна вещь, ускользающая из рук, вырванная неловким рывком. Он не готов держаться за то, чего не заслужил.
Все размышления не помогали облегчить единственную печаль. Любовь к Ферен была для него единственным настоящим чувством, крепкими цепями. Лишь эту истину он заслужил, но каждый кусочек мудрости, сколовшийся и упавший, как ржавчина с гремящих оков, горчил в сердце.
Оловянная чаша ударилась о колено, заставив Аратана вздрогнуть; чаша зазвенела о пол, катясь под ноги, и Аратан сверкнул глазами на Готоса.
— Еще чая, — сказал Владыка Ненависти, сидевший в кресле у стола.
Аратан вскочил.
— И поменьше тревоги, — добавил Готос. — Поспеши бежать от уверенности, Аратан, чтобы поскорее впасть в наше проверенное временем бездумное незнание. Я в искушении проклясть тебя, словно в детской сказке, заставить спать сотни лет, будто пыль собирая полезные откровения.
Аратан поставил горшок на угли. — Например, господин?
— Мешок юности почти пуст, так что вам любое приобретение кажется чем-то громадным. Громоздким, тяжелым, неуклюжим. Но постепенно мешок наполняется без меры — им так кажется, хотя поглядев со стороны, увидишь только тощий кошелек, жалко болтающийся на поясе.
— Вы насмехаетесь над моими ранами.
— Приятно жало моей насмешки, не так ли? Я еще увижу рану жгучую и вздутую, горящую и черную от гнили, пока не отвалятся ноги и руки. О, призови Бездну и надейся, что она достаточно широка, чтобы вместить тысячу твоих гневных светил. Но если насмешки язвят столь легко…
— Простите, владыка, — прервал его Аратан. — Боюсь, старая заварка в горшке покажется вам горькой. Не подсластить ли чай?
— Думаешь, молчание твое не вопиет, будто полчище проснувшихся на заре пьяных бардов? — Готос махнул рукой. — Чем старее листья, тем тоньше вкус. Но толика меда не повредит.
— Не От ли сказал, что клыки с возрастом становятся сладкими?
— Скорее похоже на Варандаса, — буркнул Готос. — Глупец гадит крикливыми младенцами при виде одинокого цветка, пробившегося меж камней. Ради Варандаса я приглашу тебя и его на следующую сентиментальную ночь, можешь выбрать любую. Но должен предупредить: что начнется вежливым обменом болями ваших разбитых сердец, быстро станет яростным соревнованием в трагичности. Снарядись для битвы, в которой опаснее всего раны прошлого. Поутру пришлю кого-нибудь прибрать за вами.
Аратан налил чай, бросив катышек густого меда. — Был конюший в имении моего отца, он делал «леденцы» из камня и жевал. Все зубы испортил. — Он прошел и поставил чашу на стол.
Готос хмыкнул: — Привычка, возникающая, когда дитя слишком рано забирают от материнской груди. Остаток дней проводит, сося чего-нибудь, что угодно, всё что попало. Среди Бегущих есть такие, что проникают в стадо, на которое охотятся, и сосут вымя. Они тоже без зубов.
— И никого там не затаптывают?
— Одержимость приемлет риск, Аратан.
Аратан стоял, всматриваясь во Владыку Ненависти. — Воображаю, нечто вроде вашей «Глупости» тоже сулит немалый риск, владыка. Как вам удается обходить опасные ловушки?
— Само по себе самоубийство не требует особой одержимости, — сказал Готос, принимая чашу. — Мои навязчивые идеи совсем особенные, и довольно скромные. Всего лишь хочу довести ее до совершенства.
— И когда, господин? Когда вы наконец ее окончите?
— Вот и доказательство, что я не одержим, — ответил Джагут, — ибо мной движет лишь простое любопытство. Да, что случится, когда я ее окончу? Будь уверен, я найду способ дать тебе знать о наступлении нужного дня.
— Не готов сказать, что жду этого дня… так что не обманывайтесь.
— Ах, — сказал Готос, выпив чай, — не я ли предупреждал тебя, что старые листья несут самый тонкий аромат? Ты пересластил, Аратан, это свойство всех юных.