— Вы вольны давать советы, ведун. Кого же предложите?
— Ну, того, кому больше всего терять и кто будет сражаться тверже всех.
Юрег тут же сплюнул. Дегалла уставилась на Реша в изумлении.
— Но все же, — проговорил Реш, — Драконус не особенно любим среди знати, верно? Несмотря на славу умелого командира и мастерство на полях брани. Несмотря на рвение, кое он готов будет проявить ради сохранения привычного порядка. Несмотря на неподкупный характер. Увы, бедняга свершил преступление: полюбил богиню и любим ею…
— Если так, она заключила бы брак!
— О? И это вас ублажило бы?
Дегалла молчала.
Голос Юрега стал хриплым. — Надеюсь, вы поспешите по своим делам. Смотрите на раскрашенный пол, ведун.
Равнодушно приняв дозволение, троица пустилась в путь и вскоре пропала за поворотом дороги.
— Он дразнил тебя…
— Знаю, что он делал!
— В этом ассасине…
— Забудь о нем.
— Жена?
— Та женщина, хранительница.
— Что с ней?
— Может, то была игра света, но на миг мне показалось: она носит златой венец. Корону.
— Я ничего подобного не видел.
Дегалла помолчала, потом качнула головой — Конечно. Ты прав.
— И все же… — пробормотал Юрег. — Не могу не удивляться…
— Чему, муженек?
— Если Кепло подлинно мог расслышать Манелле и Хедега с такого расстояния… не следует ли заключить, что он слышал и нас?
Она уставилась на мужа.
* * *
— Зачем ты говорил о Драконусе? — поинтересовалась Финарра Стоун, едва они отъехали подальше от господ.
Реш пожал плечами. — Они меня раздражали.
— И ты запустил змею в их опрятную постель. Тебе нравится быть мелочным?
Кепло удивил их, снова заговорив. — Прежде, хранительница, я был мужем, не ведающим сомнений. Пока не взглянул в глаза отца Скеленала, не увидел истину, которой не мог выдержать. Наш бог был убит, но до его смерти — десяти и десятки лет служб и обрядов — старик был чудовищем, забравшимся в наши ряды. Мы знали и ничего не делали. В его глазах, хранительница, я узрел отражение нас всех и не был польщен.
— Я не заметила ничего чудовищного. Но куда мне? Ваш храм умеет хранить тайны.
— Тайны, верно. Удивительно, знаешь ли, как быстро привычка к секретности пожирает честь, достоинство, верность и даже любовь. Берегись любого сообщества, что наслаждается тайнами — будь уверена, им не важны твои интересы, они не станут церемониться с невинными или, как они скажут, с профанами. Полный тайн разум шарахается от любой тени, ибо населил свой мир подозрениями.
— Ты описываешь ядовитую яму, Кепло, и я не хотела бы обитать в ней.
— Это сообщество создает мир, коему требуются тайные убийцы. Сообщество может говорить и действовать ради правосудия, но не верит в него. Единственная его вера — в эффективность и даруемую ей иллюзию контроля.
— В вашем мире, — сказала Финарра, — надежда бесплодна.
— Вовсе нет, хранительница. Плод выдерживается до зрелости и отдается непосвященным, и глупцы свободно шатаются по улицам, засыпая в переулках. Надежда — вино, забвение — награда. Мы льем их в ваши рты с момента рождения до мига благой смерти.
— Предлагаешь покончить с тайнами, Кепло Дрим?
— Мои глаза проницают любую тень. Уши слышат шелест чужих ног. У меня есть когти, чтобы вырывать скрытое, раскапывать сокровища. Но вообрази мой горький дар и его жуткие обещания. Гласность. Откровенность. Изнанка вывернута, лжецы вытащены на свет, подлые твари уже не могут лелеять секреты.
Ведун Реш громко засмеялся. — Он это любит, Финарра Стоун. Сулить… что-то катастрофическое.
Женщина вздохнула. — Я видела такие посулы тысячу раз… в глазах крепостного кота.
Повисла пауза. Реш снова засмеялся.
Морщась, Кепло поспешил натянуть капюшон, спрятав лицо.
* * *
Была девочка, вечно звенящая смехом, и хотя Лаханис носила ее имя, она мало что помнила о странном — и странно хрупком — создании, счастливо жившем среди Пограничных Мечей. Это воспоминание пребывало на летних лугах или бегало в тени огромных деревьев, и жуки жужжали в лучах солнца, а теплый ветер шелестел в листве. Ее преследовали мальчишки, но она же была быстрее всех и еще умнее. Юная, невозможно юная, она целилась в их желания и легко умела высмеивать за смущение, за тревожную потребность в чем-то большем. Откровения взрослых тайн, вероятно, испугали ее не хуже остальных… впрочем, этого она не могла вспомнить. Любое обращение к прошлому давало образ хохочущей девочки в середине сети, помыкающей всеми и не понимающей ничего.
Та девочка с переливами смеха принадлежала к миру иллюзий, еще не ставшему опасным, запутанным и предательским. Времена года сражались за обладание памятью, но каждый раз лето побеждало, наполняя мир прошлого душистым ароматом бриза и упрямых цветов, вестников короткой и яркой славы весны.
Смех потерян; Лаханис представляет его детской игрушкой, брошенной наземь и забытой среди клочков пожелтелой травы, что торчат среди заносов снега, будто поломанные корзины. Лето давно умерло, предсмертные стоны пропали в холодных ветрах, похороны стали новым сезоном. Осень хорошо потрудилась, заметая всё падающим пеплом листьев. А дитя, знающее лишь смех и лето, жительница того чудного многоцветного мира… да, ее косточки лежат где-то под блестящей кожей и мертвыми мышцами льда и снега.
Новое дитя принадлежит зиме, находит голос в скрипе ножей по камню, оживляется мимолетным теплом пролитой крови и вспоротых животов, когда последние вздохи вылетают белыми струйками, страх и боль пятнают чистоту снега.
Ей нет дела до Глифа и его резонов воевать. Ей плевать на горькое горе охотников, на отчаяние — они осознали, что никаким числом убийств не заполнят сосущую пустоту душ. Для Лаханис довольно, что можно убивать; и хорошо, что летний зеленый лес обратился в охотничьи угодья зимы, что она свободна от сетей прошлого.
При всем при этом, даже избегая жреца с покореженным лицом, она ощущала его внимание — словно нити ползут поработить ее. Лаханис было неуютно. Много есть способов охоты, и один из них именуется слежкой, рожденной из чрезмерного сосредоточения или одержимости. У него лицо мальчишки, переросшего детское смущение: тайна манит и соблазняет, игры кончились и все будет по-настоящему! Даже летняя хохотушка Лаханис понимала, что таких мальчишек лучше сторониться.
Она не считала, что жрец вожделеет ее. В его слежке было что-то изломанное, слишком слабое и нерасчетливое. Какая-то часть Нарада не могла оторваться от нее, то и дело Лаханис ловила его косые взоры.
Он поднялся в разгар ночи, когда воздух захолодел и обжигал легкие; вышел за поляну и встал среди почернелых скелетов — деревьев. Лаханис тоже выскользнула из-под шкуры, не забыв ножи.
Жрецам не место на войне. Они имеют привычку напоминать убийцам, что их образ жизни — преступление, извращение, что лишь безумцы готов строить мир на крови, на ярости. Пусть святоши благословляют, пусть клянутся правотой «нашего дела» в очах бога, их клятвы ломаются под ударами войны. Когда блещет нож, все лица одинаковы, любая смерть — лишь комок оборванных жил. Жилы свиваются в веревки, веревки в цепи. Каждая жертва — преступление, каждое преступление — шаг прочь от бога.
Скользя мимо сонных тел (охотники ежатся под мехами, тяжко дышат, видя мрачные сны, ноги и руки дергаются, повернутые вверх лица подобны лику смерти), она неслышно следовала за мужчиной, в нескольких шагах. Ножи были наготове.
И он заговорил. — Не так давно, Лаханис, кое-кто срезал с меня маску. — Он чуть повернулся, чтобы видеть ее краем глаза. — Он воспользовался кулаками. Что им двигало вот интересно. Я долго размышлял. Ночи и ночи.
Она молчала, тщетно стараясь скрыть ножи.