— Пусть это останется пока вашей мечтой, — ответил Оберманн. — Вам можно только позавидовать. Хотя, возможно, вы вернетесь. Кто знает, что принесет нам судьба?
София повернулась и посмотрела на море.
— Прощайте, профессор. Вечная память. — Пока она говорила, над водой пронеслись тени морских птиц.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
На равнине Троады не по сезону похолодало, задули резкие ветра, утром на мелких красных и желтых цветах, во множестве росших тут и там, лежал иней. Высокие вершины Иды покрылись снегом, и Оберманн сообщил после утреннего заплыва, что Геллеспонт кажется ленивым и недовольным.
Отсутствие профессора Бранда ни у кого не вызвало вопросов; все приняли объяснение Оберманна, сводившееся к тому, что удовлетворенный увиденным в Трое, он вернулся в Константинополь.
— Мы получили одобрение американского коллеги, — сказал Оберманн. — И теперь должны продолжать работу. Работа — прекрасное лекарство! Если мы работаем, мы живы! — Он повернулся к Софии. — Я тут размышлял, что написать на моей могиле. "Покойся с миром. Ты сделал достаточно". Нет. Это не совсем правильно. Неточно. Можно лучше. "Ты подражал Ему. Он тяжко трудился ради смертных". В греческом духе, верно?
София не понимала, всерьез ли он говорит.
— Тебе не стоило бы думать о могильных камнях, Генрих.
— Почему бы нет? Мы окружены ими. Кто знает, что у нас под ногами? — И он несколько раз топнул ногой.
Он принял предложение Софии расчистить площадку перед воротами Трои и прилегающие куски городской стены.
— Тут когда-то стоял деревянный конь, — сказала она.
— Ничего не осталось, София. Коня втащили в город.
— Мне бы хотелось увидеть землю, на которой он стоял. Здесь может оказаться вымощенная камнем дорога. Или плоские деревянные брусья.
В это холодное утро они остановились посмотреть на квадратный раскоп глубиной три фута. Здесь нашли булавки и разбитую каменную утварь, доказательство того, что по этой тропе когда-то ходили люди, но никакого дорожного покрытия обнаружено не было.
— Деревянный конь перестал существовать, — сказал Оберманн. — Он выполнил свою задачу. — И, подобрав большой камень, швырнул его в куст у городской стены. — Змея. Antelion
— Как ты ее заметил?
— Оберманн видит все. Я говорил тебе о коричневых гадюках? — Она покачала головой. — Они самые ядовитые. Если одна из них тебя укусит, то на закате умрешь — Казалось, он пришел в хорошее расположение духа. — Они прячутся в кустах rosa canina. Они маленькие, София, не больше червя. Будь осторожна.
Он начал взбираться на отвал большого раскопа. София собиралась последовать за ним, как вдруг подошел Леонид поприветствовать их.
— Рабочие в большом волнении, профессор. Имам сказал им, что сегодня будет найдено нечто потрясающее.
— В самом деле, Телемак? А этот святой человек не указал место, где будет обнаружена драгоценность?
— Он только упомянул древний город. По его словам, из старого города снова воссияет солнце.
— Хорошо сказано. Хотя и не точно. Тем не менее, возьмемся за работу с большими надеждами. Следует верить святому человеку.
Раскопки были сосредоточены в основном рядом с "дворцом Приама", как именовал его Оберманн, каменным комплексом в середине "третьего города", или "сожженного города". Они только что раскрыли стену, шестнадцать рядов кирпичей, скрепленных составом, содержащим дробленые камни; выше кирпичной стены лежал слой пепла, смешанный с камнями более поздних домов и остатками стен меньших строений, возникших на развалинах.
В то утро София работала у стены, копая и просеивая землю, неподалеку ее муж пытался составить первоначальный план сооружения.
— Генрих! — позвала она. — Генрих! Тут какая-то кость с отверстием.
Эта фраза была выбрана ими в качестве сигнала, если кто-то из них обнаружит что-то значимое. Таким образом можно было избежать внимания вечно настороженного Кадри-бея.
— Это не может подождать?
— Нет. Ты должен отметить ее на плане.
Оберманн медленно подошел к траншее, где работала жена.
— Там, внутри, — прошептала она, — что-то блестит.
Оберманн встал на колени и заглянул в темное углубление. Ему тоже показалось, что там поблескивает золото.
— Который час? — спросил он у Софии.
— Почти девять.
Оберманн взобрался на насыпь у траншеи и крикнул: "Paidos! Paidos!" Он знал, что сейчас рабочие сразу займутся едой, думая о раскопках не больше, чем крестьяне, перекусывавшие на соседнем поле. Призыв дошел до рабочих, они вылезли из траншей на поверхность.