— Это был камень, — четко выговорил Торнтон, — который швырнули в меня с большой силой.
— Но синяка не осталось.
— Если бы он попал мне в голову, то мог бы убить меня.
— Но вы не убиты! — Оберманн хлопнул в ладоши. — Вы всего-навсего растянули лодыжку. Не будь вы англичанином, я бы, пожалуй, мог обвинить вас в том, что вы не умеете проигрывать.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Из-за растяжения лодыжки Торнтон оставался дома и продолжал напряженно изучать глиняные таблички. От длительного разглядывания изображения становились бесформенными, представлялись путаницей линий и знаков. Чтобы избежать этого, он педантично распределял время между различными этапами расшифровки. Например, сравнивал эти таблички с различными видами египетского иероглифического письма, ища сходство. Изучал ряды символов в поисках связи с клинописью Месопотамии. Отделял явные изображения, или идеограммы, от знаков, которые, по его мнению, имели фонетический характер. Он считал, что в фонетических группах может выделить восемь разных сочетаний, или слогов.
— Это определенного рода записи, — сказал он как-то Софии. Она каждый день приходила осматривать его лодыжку и смазывать ее медвежьим жиром, купленным в Чанаккале. Считалось, что это превосходное средство от растяжения мышц, и, действительно, состояние лодыжки Торнтона заметно улучшилось. — Они носят краткий и деловой характер. Они объединены в группы.
— Если это отдельные записи, — заметила София, — в них должны быть цифры.
— Именно. Видите знаки в конце каждого ряда?
— А что это за пометки в начале линий? Похожи одна на другую.
— Верно. Я еще не знаю их смысла. У меня есть предположение, что они означают различные падежные или глагольные окончания. Множественное число, а не единственное. Винительный, а не именительный. Если все это свидетельства грамматических изменений, тогда… Простите, София. Я утомляю вас своей бессмыслицей.
— Это вовсе не бессмыслица. Здесь явный смысл. Смысл, идущий от самого начала мира.
— Столько табличек сгорело или разбилось! Иногда мне кажется, что я веду поиск в золе.
— Муж научил меня ценить воздействие огня. Благодаря огню многое сохранилось.
— Когда вспыхивает пожар…
— Да? — Она насторожилась.
— Кто скажет, что уцелеет, а что погибнет? Смотрите. Вот это кажется мне глиняным ярлыком, но предмет, к которому он был прикреплен, утрачен. Вот глиняная печать, но я не могу различить изображения. Что это. Танцующая фигура? Или цапля?
— Вам следует вооружиться терпением, Александр.
— Знаю. Троя строилась не в один день. Могу я задать вам вопрос, София?
— Если он приемлем.
— Вы счастливы здесь?
— Я довольна. Я занята нашей общей работой.
— Вы не жалеете, что приехали сюда?
— Вы спрашиваете, не сожалею ли я о замужестве.
— О нет. Ничего подобного. — Он был явно смущен. — Я бы никогда не задал подобного вопроса.
— А я бы на него не ответила. А вы счастливы здесь?
— Я доволен своей работой, как и вы. Пожалуй, это самое захватывающее из всего, чем я когда- либо занимался. Поразительно интересная работа.
Они молча рассматривали таблички, затем Торнтон отложил их.
— Есть еще одно, о чем я должен вас спросить, София.
— О чем? — Она, казалось, встревожилась, рука непроизвольно легла на горло.
— Вы замечаете… чувствуете… здесь нечто странное?
— Что вы имеете в виду?
— В меня попал камень, который потом исчез. Кости ребенка рассыпались у нас на глазах.
— Воздействие воздуха. Вполне обычное явление.
— Не только это. Все. Землетрясение тоже. Вы, должно быть, замечали и другие странности.
— Ничего необычного. — Она не стала говорить о внезапной смерти американца, Уильяма Бранда, потому что не знала, как о ней рассказать. Но ей вдруг живо вспомнилось совсем другое. Она снова услышала странный женский крик на ферме Теодора Скопелоса. — Вы оказались в незнакомом окружении. Только и всего.
— Так и есть. И мне стали мерещиться всякие фантастические вещи. Вы этого не одобряете.
— Вы не нуждаетесь в моем одобрении, Александр.
— Напротив. И я чувствую, что мне нужна ваша поддержка.
— Для чего?
— Чтобы оставаться здесь.
Она наклонилась и легко поцеловала его в щеку.
— Вот вам моя поддержка, Александр.
Ближе к вечеру взволнованный Кадри-бей принес Торнтону много табличек, найденных одновременно в одном из последних раскопов зоны кухни или столовой, где уже были найдены кости коз, овец и туров.