— Именно то, что я сказал. Умрет убийца. Кем бы он ни был. Или все — по очереди.
— Я, — спокойно ответила Полина.
— Повторите, сударыня.
— Я убила Карла, — отчеканила она. Впервые вдруг показавшись… королевой. — Как мужа-изменника и предателя, покушавшегося на честь моей дочери. Как подлеца и насильника.
Выстрелил Всеслав не целясь, но Полина упала сразу. Алое окрасило голубое. Если не сердце, то рядом.
— Тела Их Величеств оставить здесь, — обернулся князь к своим. — В жизни и в смерти — как обещано церковникам. Остальных забрать. Королевского целителя — к лекарям.
— Убийца!!!
Перехватила сестренку не Ирия. Октавиан.
Всеслав перевел на Кати тяжелый взгляд:
— Казнь преступника не является убийством.
— Да кто вы такой? — услышала Ирия собственный голос. — Судья? Палач?
— Держите себя в руках, сударыня. А заодно и свою сестру. Для юной девицы нет ничего отвратительнее дурных манер.
Так вот за что она схлопотала второй приговор. А Ирия-то думала-гадала…
— Или что? Убьете нас обеих?
— Это я его убью! — всхлипнула Кати. — Гад, сволочь, урод!..
— Я сказал: держите ее в руках. Или поедет связанной и с кляпом. — Он вновь обернулся к словеонцам. — Поторопитесь. У нас мало времени.
2
Змеи… Скользкая чешуя, гибкие смертоносные тела, налитые ядом зубы. Гады кишат. Ползут из трескающейся земли. Валятся с озверевшего неба — на головы погибающих людей, что неумело закрываются от смертоносного «дождя». Пытаются закрыться.
Крики умирающих рвут в клочья раскаленный от невыносимого жара воздух. На пересохшей земле бьются в агонии тела. Еще пытаются уползти, увернуться от расползающихся во все стороны змей. А те кишат, кишат, кишат…
Он напрасно взывал к высшим силам. Напрасно молил пощадить невинных. Хотя бы детей… Ответом ему стали лишь змеи и кровавый дождь, что обрушился на головы мертвых и еще живых. Тот, что прожигает даже стены домов.
Небо рыдает алыми слезами. И ничем не может помочь. Не «не хочет», а именно не может. Не в его силах. Уже — не в его.
Смертные выбрали сами. И теперь не изменить ничего. Слишком поздно…
Он проснулся резко и сразу. Змей — нет. Есть лишь до боли знакомая комната. Уже пятнадцать лет как его собственная.
Наглухо задвинуты портьеры, ровный золотистый свет. Свечи. Ночь.
Шорох у двери.
— Ваше Высокопреосвященство! — Все, кто хоть раз видел Жерара, ни за что не поверят, что он способен так улыбаться. Светло, по-детски радостно, во весь рот! — Ваше Высокопреосвященство, вы пришли в себя!
Он не спал. Выходит… был болен?
— Жерар!
Как же слабо подчиняются мышцы!
Мозолистая рука ободряюще сжала его собственную — старчески-бессильную. Верный секретарь умеет не только улыбаться. Еще и плакать.
— Жерар…
Старый друг отводит взгляд. Знает, что за вопрос сейчас прозвучит.
Как плотно задвинуты шторы. Болезнь опасна для глаз?
— Сколько прошло времени?
В комнате лишь мягко горят свечи. Ни жаровни, ни меховых одеял. И камин не горит. Но при этом — не холодно.
— Сегодня двадцать седьмой день месяца Заката Лета, Ваше Высокопреосвященство.
Почти шесть месяцев. Сто семьдесят один день. Чуть ли не полгода.
Следующий вопрос задавать труднее. А еще тяжелее — добиться от Жерара ответа. Честного.
— Что произошло за это время?
Жерар явно хотел сказать: «Вам нельзя волноваться, Ваше Высокопреосвященство». Это читается в его глазах. И так там и запеклось — не сорвавшись с побелевших губ.
— Жерар, говори.
— В Мидантии в один день сменилось два императора. Иоанн Кантизин умер, его сын Константин заточен в монастырь. Трон занял кузен покойного — Борис Второй, тоже Кантизин. — Слезы на небритых щеках Жерара кажутся данью памяти покойному. И жалости к Константину и его семье — чья участь тоже наверняка незавидна.
Впрочем, кто сказал, что Жерар сорвался лишь из-за возвращения старого друга из царства мертвых? Из змеиного царства.
— Бедного мальчика… Константина хоть не искалечили?
— По моим сведениям — нет. Но точно не знаю. Борис Второй уже тоже в прошлом. Свергнут собственным сыном, Евгением. Сейчас правит он. Вместе с Октавианом Мидантийским Барсом — злейшим врагом Эвитана, в качестве канцлера. Про Константина точных вестей нет, но… Хорошо в этом перевороте лишь одно — если Константин уцелел при Борисе, то уж при Евгении-то выживет. Тот мягче отца. И много моложе. Еще не нарастил такой жесткой шкуры.